Александр Сергеевич Пушкин

О себе говорить я тебе не хочу, потому что не намерен в наперсники брать московскую почту, которая нынешний год делала со мною удивительные свинства; буду писать тебе по оказии.

В страстном состоянии духа ты в состоянии сделать то, о чем и не смел бы подумать в трезвом виде.

Я бы нашел много, что тебе сказать в извинение моей несостоятельности, но это по почте писать вещь излишняя.

Денег нет: нам не до праздников.

Женясь, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро.

У вас, кажется все тихо, о холере не слыхать, бунтов нет, лекарей и полковников не убивают.

Если бы ты читал наши журналы, то увидел бы, что все, что называют у нас критикой, одинаково глупо и смешно. С моей стороны, я отступился; возражать серьезно — невозможно; а паясить перед публикою не намерен. Да к тому же ни критики, ни публика не достойны дельных возражений.

Кто-то говаривал: если я теряю друга, то иду в клуб и беру себе другого.

Теперь, кажется все уладил и стану жить потихоньку без тещи, без экипажа, следственно — без больших расходов и без сплетен.

Страховать жизнь еще на Руси в обыкновение не введено, но войдет же когда-нибудь; покамест мы не застрахованы, а застращены.

Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние.

Разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка?

Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням и христианская цивилизация была спасена. Нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех.

Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал.

Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов?

Лучше, как говорит Экклезиаст, внимать наставлениям мудрого, чем песням безумца.

Разве то, что есть кровавого в Илиаде, не встречается также и в Библии?

Под гнетом власти роковой Нетерпеливою душой Отчизны внемлем призыванье.

Никому Отчета не давать, себе лишь самому Служить и угождать... Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи... Вот счастье! вот права!

Да будет проклят правды глас, Когда посредственности жадной, Завистливой, к соблазну жадной, Он угождает праздно.

Парнас — не монастырь и не гарем печальный.

В начале жизни мною правил Прелестный, хитрый, слабый пол; Тогда в закон себе поставил Его единый произвол.

Когда бросают мужа, это уже полный скандал, дальнейшее ничего не значит или значит очень мало.

Не стоит верить надежде, она — лишь хорошенькая женщина, которая обращается с нами как со старым мужем.

Пусть судьба решит мою учесть; я не хочу в это вмешиваться...