Финн

Понять, чем человек отличается от ангела, очень просто. Ангел по большей части внутри, а человек — снаружи.

Можете, если хотите, отрицать, что мистер Бог существует: все равно никакие отрицания ни в малейшей степени не повлияют на сам факт его существования.

Солнечный зайчик в сундук не запрешь...

От ее веселого хихиканья я словно захлопнул дверь ноября и шагнул в теплый июнь.

И не рука Дьявола делает человека одиноким, но его подобие Богу.

Заставь человека сомневаться, и у тебя будет больше шансов, что твои слова услышат.

Числа мистера Бога, подлинно божественная игра, представляли собой великое нескончаемое чудо. Что же до этих шуточек с наполнявшимися ванными, то это все были игры Старого Ника, не иначе!

Финн, а можно считать, что распятие — это окно, потому что это дверь наоборот?

— Ты спишь, Финн? — Нет, уже нет. — если оно выходит наружу, то это ребенок, а если лезет внутрь — то мужчина? — Чего? Что — оно? — Ну, что угодно. — Ого, вот это мило. — Ага! Разве не здорово? — Да просто сногшибательно. — Так что ты можешь быть и мужчиной, и леди в одно и то же время...

— Если бы я был Бог, я бы заставил всех смеяться. — Если бы ты был Бог, тебе бы не нужно было никого заставлять. — Ефли бы я был Бок, я бы фтукнул их па галаве молнией!

Никогда никому не давай лишись себя права на цельность. День — для мозгов и чувств, ночь — для сердца и ума. И никогда, никогда не бойся. Мозги могут в один прекрасный день предать тебя, но сердце — нет.

Спасение не имеет ничего общего с безопасностью. Спастись — значит увидеть себя, как ты есть. Не защищаясь и не прячась — просто себя.

Невообразимое множество картин и звуков дня ночью сокращалось до вполне приемлемых количеств. Ночью они становились отдельными и независимыми, переставали смешиваться со всем остальным; кроме того, ночью происходило то, что вряд ли могло произойти днем.

Как же легко обмануть себя! Как легко спрятать от себя свой страх, притворившись, что это не ты, а кто-то другой испытывает его!

Расслабьтесь, мистер Бог! Просто расслабьтесь, вы в надежных руках.

— У тебя семь конфет в одной руке и девять в другой. Сколько у тебя будет конфет всего? — Нисколько, — уверенно отвечала Анна. — У меня ничего нет в этой руке и ничего нет в этой, так что у меня вообще ничего нет, и нельзя говорить, что они у меня есть, если их нет. Отважная мисс Хейнс и тут не отступила. — Я имею в виду, вообрази, детка, вообрази, что они у тебя есть. Получив такие инструкции, Анна вообразила и выдала торжествующий ответ: — Четырнадцать! — Ах нет, милочка, — возразила бравая мисс Хейнс, — у тебя будет шестнадцать. Понимаешь, семь и девять будет шестнадцать. — Это я понимаю, — сказала Анна, — но вы же сказали вообразить, вот я и вообразила, что одну съела, а еще одну отдала, так что у меня осталось четырнадцать.

— А ты знаешь, что такое поэзия? — Да, — отвечала ему Анна, — это что-то вроде шитья. — Понимаю, — важно кивнул Вуди. — Что ты имеешь в виду, говоря о шитье? Анна немного покачала слова на языке, прежде чем произнести. — Ну, это делать что-то из разных кусочков, чтобы оно было другое, чем все кусочки.

Цель жизнь очень проста — быть как мистер Бог.

Быть мертвым — это отдых.

К смерти нужно было хорошенько подготовиться, а единственной возможной подготовкой к смерти была настоящая жизнь.

Когда чего-то слишком много, оно убивает всякую радость от обладания достаточным (иначе говоря, слишком много хорошо — тоже плохо).

У слова «смотреть» — оба глаза широко распахнуты, а у слова «видеть» — оба полузакрыты.

Прикладная математика — это когда вы ищите решение задачи, а чистая — это когда вы ищите задачу для решения.

Анна ищет не иголку в стоге сена, а стог сена в иголке.

Почему малое так стремится понять большое? Зачем ромашке понимать звезду?