Генри Джеймс

Стань лучшим другом самому себе, и тогда ты сможешь находиться в самом избранном обществе.

Её не так-то легко постичь. Её можно зримо представлять себе, отчетливее, чем кого бы то ни было ещё, но рано или поздно начинаешь понимать, что это не значит знать её.

Мысль о том, что я не могу помочь тебе, не могу видеть тебя, говорить с тобой, касаться тебя, прижать тебя к себе и не отпускать — так, чтобы ты мог отдохнуть на моей груди и чувствовать мое глубокое участие... Эта мысль терзает меня, мой дорогой мальчик, заставляет меня томиться по тебе и по себе самому, скрежетать зубами и стонать от осознания горечи, которой полна жизнь… Но есть и другая мысль, которая приносит мне облегчение, — и я хочу, чтобы ты подумал об этом, как о чем-то возможном. Я пробуду в городе несколько недель, но вернусь домой к первому апреля. Если бы ты приехал, и я смог бы заботиться о тебе, обнимать тебя как брата, как возлюбленного, утешать или хотя бы на время избавлять от мучительной боли... Эти картины я пытаюсь представлять как вероятные, достижимые, не невозможные. Позволь, мой дорогой мальчик, моей нежности утешить тебя…

Дорогой, дорогой мой мальчик, обнимаю тебя с нежностью, которую и выразить не могу! Как, должно быть, обижен ты был на мое ужасное, бессердечное молчание в ответ на твое прекрасное, благородное, утонченное письмо! Но, дорогой мой мальчик, я был унылейшим образом болен и только пару дней как вновь — хоть и не до конца — обрел дар слова. Не жалей меня, потому что все уже позади, я выздоравливаю, опасность миновала. Я выбрался — на удивление быстро — из глубокой черной дыры. И когда я был в ней, в этой черноте, я думал о тебе, дорогой мальчик, думал страстно и безнадежно, о твоем последнем письме и о том, как впускаю тебя в свое сердце… Теперь же я обессилен и выжат. И только на пять минут, перед сном, впускаю тебя в свое сердце. И мне лучше, лучше, лучше, мой дорогой мальчик, и не думай о моей болезни. Думай только о моей любви и о том, что я навсегда и навеки твой Генри Джеймс.

Каждое твое слово — словно нежное прикосновение твоей руки, и приносит столько же наслаждения, как если бы я своей рукой прикоснулся к твоей.

И, кроме всего, думай обо мне с тем же нетерпением и нежностью, с какими я думаю о тебе.

... каждый раз с нежностью вспоминаю нашу прогулку, как мы в сумерках катились на велосипедах, и не могу не чувствовать всю неправильность того, что подобные минуты так быстро подходят к концу. Ничего — у нас будет еще много, очень много таких минут!

Я скучаю по тебе совершенно не пропорционально тем трем крошечным дням, которые мы провели вместе (теперь кажется удивительным, что их было всего три).

Мой городишко не живописен и не вызовет прилива вдохновения, но, если присмотреться, что хорошо для простого человека, сойдет и для художника. А мы сойдем друг для друга, а студия сойдет для нас обоих.

Один Бог знает, как все мы дорожим сегодня краткостью, как высоко ценится сжатость. Но дело ведь не в краткости, а в весомости. Весомость, значимость — в наше время всё. Пытаться втиснуть её в заранее посчитанное, мизерное число слов — дело зряшное, пустая трата времени.

Мы не можем изменить своей природы, но наши цели, идеалы, пути их достижения меняются на протяжении жизни.

Когда человек счастлив, ни о каком потерянном времени не может быть и речи.

... Ревность — порок ещё более низменный, чем любовь к спиртному.

Бывает легче читать между строк, чем строку за строкой.

Первое, что нужно усвоить во взаимоотношениях с другими людьми, — это то, что им нельзя мешать быть счастливыми — так, как они того хотят.

Её воображение всегда было до чрезвычайности стремительно, и если пред ним захлопывали дверь, оно устремлялось в окно. Изабелла не умела ставить ему преграды и в критические минуты, когда лучше было бы положиться всецело на разум, расплачивалась за поблажки этой своей склонности видеть, накапливать не просеянные рассудком впечатления.

Изабелла даже считала, что ее опыту, пожалуй, недостает тягостных впечатлений, которые, как она знала из книг, могут быть иной раз не только содержательны, но и поучительны.

Слишком много думать о замужестве вульгарно – и уж боже упаси гоняться за женихами.

Патриотизм – как любовь к ближнему – начинается с родного дома.

– Люди здесь очень хорошие; особенно если они вам по душе. – Что они сами по себе хорошие, я не сомневаюсь, – возразила она. – А вот каковы они с другими?

Развитый ум способен ловко поворачиваться, делать прыжки, напрягаться, способен даже ставить рекорды, воспитав себя для высоких свершений.

Не сомневаюсь, что многим молодым женщинам поначалу вовсе не хочется выходить замуж, – возразил его светлость, хотя, кстати сказать, вовсе не считал это утверждение аксиомой, а просто пытался скрыть охватившее его волнение. – Но они почти всегда дают себя уговорить.

Мечты нашей юности, что и говорить, упоительны, они – божественны! Но где тот человек, у которого они сбылись.

Владеть чем-нибудь, конечно, приятно, но с меня достаточно неодушевленных предметов. Я не жажду распоряжаться живыми людьми из плоти и крови, их умами и душами.

– Я не сомневаюсь, что буду счастлива, – сказала Пэнси тоном, каким говорят, когда впереди всё безоблачно. – Такая уверенность уже сама по себе залог успеха.