Кен Фоллетт

Когда мы поклоняемся женщине, мы не можем любить ее. А потом, обнаружив, что она не божество, начинаем ее ненавидеть. Это печально.

И тогда Лидия поняла, что прежде, чем все это закончится, один из двух любимых ею мужчин непременно убьет другого.

– Неужели ты действительно считаешь, что все это совершенно невозможно изменить? Первое появление в свете, жизнь в Лондоне во время светского сезона, помолвку, а потом замужество... – Можно устроить скандал, и тогда придется эмигрировать в Родезию. – Я не совсем представляю себе, как устраивают скандалы. – И я тоже.

Она взглянула на свое отражение в зеркале. У женщины, которую она там увидела, были серые глаза, светлые брови, белокурые волосы, хорошенькое личико и куриные мозги.

Он любил не отдельных людей, а человечество в целом. Сочувствовал голодающим крестьянам вообще, больным детям, запуганным солдатам и искалеченным шахтерам вообще. Ненавидел не кого-либо конкретно, а всех князей вообще, всех помещиков, всех капиталистов и всех генералов.

— Мне жаль, что я сделала тебя несчастным. — Не стоит жалеть об этом. Лучше помни, что ты подарила мне столько счастья. Вот от чего больно. Столько счастья...

Когда всё теряешь, то больше терять нечего.

Если тебе собираются в чём-то отказать, лучше всего отложить окончание разговора.

Отказаться от своего счастья — это все равно что швырять в океан драгоценные камни. Это хуже, чем любой грех.

О чудесах молись, а капусту сажай.

Возможность обогатиться, не прикладывая для этого никаких усилий, выявляет в людях худшее.

Самая дорогая штука — это ошибки.

Чрезмерная гордыня — это, конечно, грех, но как бы чрезмерная скромность не расстроила то, на что есть воля Божия.

Каждый знал, проклятия неправедно осужденных непременно сбудутся.

Искра вернулась в гостиную. — Ублюдок! Паршивый вонючий ублюдок. Как ты мог изменить мне с этой девятнадцатилетней пустышкой? — Мне было одиноко, — жалобно произнёс Мишель. — Не распускай сопли. Ты был не одинок, ты был слаб.

В жизни нет ничего лучше любви...