Мишель

— Как ты можешь оставить меня? Неужели для тебя нет ничего важнее мести? — Это все, что у меня есть, Мишель. Больше во мне ничего нет, поэтому я такой... — Брэндон, у тебя была я! Как бы тяжело ни было, я была с тобой. — Я потерял тебя ещё тогда, когда оставил вас... Я потерял тебя тогда, когда отпустил после той ночи... Тогда, когда рассказал всем о нас и повёл себя, как полный эгоист. Ты бы не простила меня, даже если бы хотела.

Мы сами — фантастический нарост, скопище больных душ в здоровом мире. За нами нет никакой безопасной повседневной жизни, нет нормальности, в которую можно вернуться, и единственный выход — впереди.

Раньше мне приходилось изо всех сил заставлять себя не думать о матери; теперь это было поразительно легко. Словно я переступила невидимую черту, и открытая рана зажила. Остался след, зарубцевавшаяся ткань, как у людей, которым восстанавливают изуродованное лицо после аварии и несчастного случая, и они могут потрогать шрам, не испытывая обжигающей боли.

Ты как те женщины, что спят со всеми, только не с теми, кто их любит.

Кaк глупеют люди от почтенной жизни!

Если мне нечего бояться их, то и нечему учиться у них.

Сколько людей, утверждавших что-либо, обязаны своей силой тому, что, по счастью, их не поняли с полуслова!

— Не надо молиться за меня, Марселина. — Почему? — спросила она, немного смутившись. — Я не люблю покровительства. — Ты отвергаешь Божью помощь? — После Он имел бы право на мою благодарность. Это создает обязательства, а я их не хочу.

— Я хочу ее увидеть, но я не хочу ее разочаровать. Как это вообще, когда любишь кого-то? — Ну не знаю, ты даришь цветы, ты говоришь, что ты изменился, что ты был болван, понимаешь? — Да, цветы это неплохо. Правда, обязательно говорить, что я был болваном? — Да нет, не обязательно болваном, ты можешь говорить, что ты был ничтожеством, дерьмом, кретином, свиньей... — А, ясно, у меня есть целый список, спасибо!

— У вас очень красивые ноги, Сван. — О, спасибо! К тому же их у меня две.

— Нет, Стелла очень красивая, натуральная блондинка, то, что ты хочешь, но я все-таки обнаружил, что она прятала лекарства по всей квартире. Как ты думаешь — я в отчаянии, у меня это вызывает беспокойство. — А попытка самоубийства из-за блюда с выпечкой, у тебя не вызвала беспокойства? — Нет.

— У неё задница как комета Галлея, такое можно увидеть раз в 15 лет! — В 75, комета Галлея появляется каждые 75… — Тем более!

Это чаепитие — точно прореха в плотной ткани обычая, которая ненадолго обнажила канву бытия и которую мы залатаем с таким же удовольствием, с каким проделали; точно магические скобки, выносящие сердце из грудной клетки в самую душу; точно крохотное, но животворящее семя вечности, проникшее во время. Во внешнем мире то шум и рев, то сон и тишь, бушуют войны, суетятся и умирают люди, одни нации гибнут, другие приходят им на смену, чтобы в свой черед тоже сгинуть, а посреди этой оглушительной круговерти, этих взрывов и всплесков, на фоне вселенского движения, воспламенения, крушения и возрождения бьется жилка человеческой жизни. Так выпьем же чашечку чая.

— Когда ты испугана или удивлена или и то, и другое вместе, у тебя появляется странный блеск в глазах! — Ну так что? — Я хочу переспать с тобой из-за этого блеска!

Язык великолепен, благороден — ничего лучше, наверное, человеческое тело не в силах совершить, но нельзя превратить закат в цепочку похрюкиваний, ничего не потеряв.

Ничто не может быть трагичнее для того, кто думал умереть, чем медленное выздоровление. После того как человека коснулось крыло смерти, то, что казалось важным, перестает им быть; другие вещи становятся важными, которые ими не казались и о существовании которых он даже не знал. Скопление всяких приобретенных знаний стирается с души, как краска, и местами обнажается самая кожа, настоящее, прежде скрытое существо.

Дальше Паттайи ехать некуда, это клоака, сточная канава, куда сносит все отбросы западного невроза.

Стареть вообще не здорово; стареть в одиночестве – хуже некуда.

Что может побудить людей выполнять скучную и тяжелую работу? Вот, на мой взгляд, единственный осмысленный вопрос в политике.

С одной стороны – сотни миллионов жителей развитых стран; у них есть все, чего ни пожелают, за исключением одного: сексуального удовлетворения; они его ищут, ищут, не находят и оттого несчастны донельзя. С другой стороны – миллиарды людей, у которых нет ничего; они голодают, умирают молодыми, живут в антисанитарных условиях, им нечего продать, кроме своего тела и своей неиспорченной сексуальности. Чего же тут непонятного, это ясно как день: идеальные условия для обмена. Деньги на этом можно делать немыслимые: что там информатика, биотехнологии, средства массовой информации – тут ни один сектор экономики не идет в сравнение.

В сущности, любители экскурсий жаждут прежде всего увидеть воочию подтверждение того, что вычитали в путеводителях.

В производстве я не смыслил ровным счетом ничего. Я был целиком и полностью приспособлен к веку информации, то есть не приспособлен ни к чему.

– Интересная вещь – цена сексуальных услуг, – произнес я в раздумье, – такое впечатление, что она мало зависит от уровня жизни в стране. Понятно, в разных странах все по-разному, но исходная цена везде примерно одинакова: та, которую европейцы и американцы готовы заплатить.

Я давно понял: не так важно принять наилучшее решение; главное, как правило, принять хоть какое-нибудь решение, но быстро, по крайней мере на государственной службе.

Никогда бы не подумал, что буду находить удовольствие в стряпне. Вот до чего доводит любовь.