Мишель Уэльбек

Женщине, побывавшей в руках психоаналитика, никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя доверять. Мелочность, эгоизм, шокирующая глупость, полное отсутствие нравственного чувства, хроническая неспособность любить — вот точный портрет женщины, прошедшей курс психоанализа. Вероника, надо признаться, полностью соответствовала этой характеристике. Я её любил, насколько мне было дано любить,  — а это отнюдь не мало. И теперь понимаю, что растратил свою любовь понапрасну; лучше бы я ей руки переломал. Наверно, она, как все люди, склонные к депрессии, изначально была эгоистична и черства душой; но психоанализ сделал из нее чудовище без сердца и без совести — мусор в красивой обертке. Помню, у нее была дощечка, на которой она обычно записывала для памяти разные вещи, например: «купить зеленый горошек» или «выгладить платье». Однажды, вернувшись после сеанса психоанализа она записала на дощечке слова Лакана: «Чем подлее вы себя поведете, тем лучше пойдут у вас дела». Я улыбнулся — а надо было забеспокоиться.

Жизнь, из которой ушла любовь, становится в определенной степени условной и противоестественной. Ты сохраняешь человеческое обли­чье и повадки, но это внешнее; а сердце, как говорится, уже ни к чему не лежит.

В наши дни мало женщин, которые бы сами получали радость от секса и хотели бы доставлять ее другим. Сейчас соблазнить незнакомую женщину и переспать с ней — целая история. Как подумаешь, сколько нуднейших разговоров при­дется вытерпеть, прежде чем затащишь ее в постель, а любовницей она скорее всего окажется никудышной, да еще прожужжит уши своими проблемами, расскажет обо всех своих прежних мужиках, заодно даст понять, что сам ты не на высоте, и вдобавок заставит тебя прове­сти с ней остаток ночи — как представишь себе все это, понятно станет, почему мужчины готовы платить, лишь бы избежать такой каните­ли.

Моя жизнь совершенно пуста, и лучше ей такой ос­таться, потому что, если проберется в неё капля страсти, следом вскоре придет боль.

Девушки в метро, легко ступая, Порождают стресс и волны хмеля, Адски соблазнительные в мае. (Я ушел на службу без портфеля.) Поискать любви в толпе вокзальной? Или «сексуальных приключений»? Нет, на вещи я смотрю реально, Только временами столбенею.

Сексуальная жизнь мужчины делится на два этапа: на первом этапе он эякулирует слишком быстро, на втором у него не стоит вообще.

Причиняет боль только настоящее, и мы носим его в себе, словно некий гнойник страданий, ни на минуту не покидающий нас в промежутке между двумя бескрайними полосами чистого счастья.

Огни рассветные чуть зыбки, Но стоит пламени дохнуть - Вскипает молоко на плитке, Как женская тугая грудь. Кофейник фыркает негромко В тиши дремотной городской. Лишь с юга гул мотора ломкий. Пять на часах. Все спят. Покой.

Что ни начни — тупик. Буксуешь то и дело. Вернуться хочется обратно с полпути, Лежать не двигаясь, лишь в боль свою вползти - Так о себе теперь напоминает тело. <...> Стучит с отчаянной натугой твой мотор, Но не справляется с густой тяжелой кровью; Как занимаются, ты позабыл, любовью. И ночь обрушилась, как смертный приговор.

Сгусток крови, злобы сгусток. Это люди, говоришь? Это люди, кроме шуток. Ночь упала на Париж. <...> Было ль время добрых истин, Был ли гармоничный век? Отчего, скажите, в жизни Так страдает человек?

Как перевод небытия, Вокруг меня предметы быта. Никчемным, им под стать и я - Ты не идешь, и жизнь разбита. С самим собой, как с тенью тень, Как с девкой уличной в кровати, Я коротаю ночь и день И так люблю тебя некстати. Субботним днем бреду пешком В толпе, снующей деловито, И все шепчу себе о том, Что жизнь разбита, жизнь разбита.

Для современного западного человека, даже когда он в полном здравии, мысль о смерти является чем-то вроде фонового шума, заполняющего мозг по мере того, как постепенно исчезают планы и желания.

Хочешь выжить — оглянись вокруг.

Находясь в полной зависимости от общества, которое окружает меня, я сам со своей стороны почти что бесполезен для него; все, что я умею, это порождать сомнительные комментарии по поводу устаревших культурных объектов.

Мир — замкнутое пространство, кишащее живыми тварями: все их движение ограничено жестким, наглухо запертым кольцом горизонта, вполне ощутимым, но недоступным: это кольцо — законы морали.

В общем, человек знает, что счетчик работает — и крутится он в одну сторону.

Возможности души безмерны, когда она находится в своих владениях.

Он всегда был склонен путать счастье с комой.

Безмозглое животное – я не испытывал к нему ни малейшего сочувствия. Он поднял голову, встретился со мной взглядом и наверняка понял, кто я. Надо думать, его предупредили о моем приезде: по его примитивному разумению, мне надлежало ему отомстить, отплатить за кровь отца. Между нами установилась особого рода связь; сознавая это, я смотрел ему в лицо не отводя глаз; я медленно проникался ненавистью, и от этого приятного и сильного чувства мне становилось легче дышать. Будь я вооружен, я бы его прикончил не раздумывая. Убийство подобной гадины не просто не казалось мне преступлением, но представлялось поступком положительным, благотворным.

День был безветренный, но немного унылый, как часто бывает в Париже по воскресеньям, особенно если не веришь в Бога.

В тринадцать лет все импульсы человека проявляются с максимальной силой, затем они начинают постепенно слабеть либо оформляются в определенные поведенческие модели и в этих формах застывают навсегда. Мощность изначального взрыва такова, что исход конфликта может долгие годы оставаться неясным; в электродинамике это называется переходным состоянием. Но мало-помалу колебания замедляются, превращаясь в длинные волны, меланхоличные и нежные; с этого момента все сказано и жизнь становится лишь приготовлением к смерти. То же самое можно выразить грубее и приблизительнее, если сказать, что взрослый человек – это укрощенный подросток.

Однако у меня была возможность узнать и то, что человеческие существа нередко считают своим долгом различаться между собой, проявляя какие-нибудь мелкие, досадные особенности, изъяны, черты характера и тому подобное, – вероятно, с целью заставить собеседников воспринимать их как полноценные личности.

Он говорил – и в каком-то смысле действительно в это верил, – что увеличение информационного потока внутри общества само по себе благотворно. Что свобода – это и есть возможность установить разнообразные взаимосвязи между людьми, проектами, организациями, службами. По его мнению, максимум свободы выражается в максимуме выбора. Пользуясь метафорой, заимствованной из механики твердых тел, он называл эти варианты выбора степенями свободы.

Если бы я мог провести всю жизнь за чтением, мне ничего другого и не хотелось бы; я знал это уже в семь лет. Ткань окружающего мира ранит и отталкивает; и непохоже, чтобы ее можно было смягчить. Право же, я думаю, что мне больше подошла бы жизнь, проводимая за чтением. Но такая жизнь мне не досталась.

Даже Господь не властен сделать небывшим то, что было.