Капитан де Тревиль

Шевалье Д’Артаньян, кроме того, что вы съездили в Лондон, вы посмели бежать из тюрьмы, убили двадцать человек на дуэли, соблазнили трех дам, в том числе и дворянку! На основании всего вышесказанного мною, вы производитесь в мушкетеры короля!

— С ним была женщина, настолько красивая, что я чуть не упал с лошади. — Блондинка? Похожа на англичанку? — Да! Хотя англичанок я никогда не встречал.

— Арамис спал с королевой. <...> — И вы этому не помешали? — Знай я, что он задумал — застрелил бы его. Что сделано, то сделано. — Почему ты не сказал? — Чтобы защитить репутацию королевы. — Тогда не надо было вообще с ней спать.

— Тревиль, вы хоть иногда попробовали бы льстить. Говорят, это приносит неплохие результаты. — Я всегда говорил и буду говорить Вашему Величеству только правду. — За это вы мне и нравитесь. Меня всегда осыпают пустыми комплиментами, хорошо, что при дворе есть хоть один честный человек.

Самое главное на войне — это война!

— Мушкетёр может бежать, но за кем-нибудь, а наоборот — не верю! — Но их побили вчера вечером. Видели бы вы усмешку его преосвященства, когда он сообщал мне об этом. Я готов был задушить его! — Сир, не следует сдерживать порывы, которые идут от души!

Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс. И в ваших жилах тоже есть огонь. Но умнице фортуне ей богу не до вас, Пока на белом свете, Пока на белом свете, Пока на белом свете Есть Гасконь.

В Гаскони не известно слова трус! Не знать мне шпаги, если вы не правы! У нас, гасконцев, лучший в мире вкус, Ни что нам не по вкусу, кроме славы. Скуластое лицо, особенная стать, Вот вам гасконский облик без изъяна. Поверьте, сударь вам не долго ждать. Париж ещё узнает, Париж ещё узнает, Париж ещё узнает Д'Артаньяна!

Без славы мне в Париже не житье. Вся жизнь прошла — пора судьбой заняться. Так сколько же вам лет, дитя мое? Ах, много сударь, много — восемнадцать. Рука твоя тверда? Тверда. Вот верная черта Гасконского прославленного стиля. И я таким же дерзким был когда Париж узнал гасконца, Париж узнал гасконца, Париж узнал гасконца Де Тревиля.

— Знаете, Тревиль учил меня драться, когда я был юношей. Кажется, я его превзошел. — ... Он забыл все, чему я его учил. Но вот смелости ему всегда было не занимать.

— Вы вышли замуж за герцога лишь затем, чтобы убить его? — Старик умер от естественных причин. — А его сын? — От несколько менее естественных.

— Королевы и за меньшее теряли головы. — А что до королей, то ни один из них не терял головы за такое преступление.

Люди должны увидеть, что в мире еще осталась справедливость.

— Я тоже явился в Париж с тремя экю в кармане, и вызвал бы на дуэль всякого, кто осмелился бы мне сказать, что я не могу купить Лувр! — У меня есть пять экю!

— ... Опасайтесь всех: друга, брата, любовницы... Особенно любовницы. Д'Артаньян покраснел. — Любовницы?... — машинально повторил он. — А почему, собственно, я должен опасаться любовницы больше, чем кого-либо другого? — Потому что любовница — одно из любимейших средств кардинала, наиболее быстро действующее из всех: женщина продаст вас за десять пистолей.

О, женщины, женщины! Узнаю их по романтическому воображению. Все, что окрашено тайной, чарует их...

Тот, кто засыпает на мине с зажженным фитилем, может считать себя в полной безопасности по сравнению с вами.

Поверьте мне, в такие предприятия нужно пускаться четверым, чтобы до цели добрался один.

Печально все же, — вновь заговорил де Тревиль, — что в такое злосчастное время, как наше, самая чистая жизнь, самая неоспоримая добродетель не может оградить человека от позора и преследований.