Арамис

— Нужен хлеб и побольше! Испеките еще. — Это он мне? — Мне. — Я думал, что я пекарь. — У тебя кровь на переднике, думаешь это из круассанов?

Остановитесь, несчастные! Вы не боитесь геенны огненной? Вы забыли о Божьей каре! На колени!... Вспомните о Боге!... И вы... услышите глас Божий! Закройте глаза!... Я уже слышу... Слышу... Слышу глас Божий! Слышу глас Божий!

— Я брошусь на них, а вы проедете. — Это самоубийство, а церковь его запрещает. — Я спокоен. Вы потом замолите мои грехи.

— Арамис спал с королевой. <...> — И вы этому не помешали? — Знай я, что он задумал — застрелил бы его. Что сделано, то сделано. — Почему ты не сказал? — Чтобы защитить репутацию королевы. — Тогда не надо было вообще с ней спать.

— Рошфор все знает о нас с королевой. — Если его отношение к королеве — это измена, то как назвать твое? — Любовь. — Король оценит разницу.

— Итак, что мы получили в итоге? Ни славы. — Ни денег. — Ни любви. — Ничего из того, что делает жизнь более-менее сносной. — У нас есть честь. — Проживем как-нибудь. — За честь!

— Хватит, все кончено. На колени. Тебе есть что сказать? — Давай, закончи, что начал! [Миледи указывает на шрам от повешения] — Ни к чему это делать. — Пускай этим займутся власти, Атос. — Это я сделал её такой. Её грехи на моей совести. — Это ты должен стоят на коленях. А теперь убей меня, только в этот раз постарайся получше.

— Как прошли мои похороны? — Капитан сказал о тебе много хороших слов. — Портос даже слезу пустил. — Жаль, что я это пропустил.

— Как там дела? — Все хорошо, насколько это вообще может быть хорошо в подобной ситуации. — Если тебя это успокоит, то мать-настоятельница в соседней комнате молится за наши бессмертные души. — Меня сейчас больше волнует мое смертное тело.

— Ваша брошь — что она означает? — Это королёк — птица, которую не посадить в клетку. Символ надежды и свободы. — А также ваших собственных чаяний и амбиций? — К нам пожаловал романтик! Обратите внимание, дамы, редкое явление: мужчина, не лишенный мудрости и проницательности. — Если романтик для вас тот, кто охотно признает преимущество женского пола, то я полностью согласен. — Ваше очарование здесь не работает!

Мы солдаты, капитан, мы следуем приказам, куда бы они нас не привели. Даже к смерти.

— Я редко ошибаюсь в людях. — Ты в них ничего не смыслишь, особенно, когда трезв.

— Стреляйте, черт вас дери! — Не стрелять! На твоем месте я бы так не торопился умирать. Приказ об освобождении, подписанный рукой короля. Снимите с него цепи. — А я уж было подумал, что отделался от вас двоих. — Поверь мне, это можно было сделать и проще.

— Трое на одного — это, по-вашему, честно? — Мы не собирались его убивать. — Вот как? — В следующий раз предупреждать надо.

Ты приехал в Париж, чтобы убить Атоса, но в итоге спас ему жизнь. После пары бокалов анжуйского ты оценишь иронию.

— А этот откуда? — От клинка при осаде Монтобана, в 21-м. — А это? — От пули из мушкета на острове Ре в 22-м. — Бедный Арамис. А это? — Твои ногти, Люксембургский дворец, позавчера.

Нужны Парижу деньги, се ля ви, А рыцари ему нужны тем паче. Но что такое рыцарь без любви? И что такое рыцарь без удачи?

Опять скрипит потертое седло И ветер холодит былую рану. Куда вас сударь к черту занесло? Неужто вам покой не по карману? Пора пора порадуемся на своем веку. Красавице и кубку, счастливому клинку. Пока пока покачивая перьями на шляпах Судьбе не раз шепнем: мерси боку.

— Война эта рано или поздно окончится и я вижу наперед все, что ожидает каждого из нас: Арамис покинет этот суетный мир, станет аббатом. — О, да, сударь. Мир — это склеп. — Портос вернется домой, женится, жена будет давать ему деньги по воскресеньям и родит ему, между прочим, четырнадцать детей! — Таких маленьких, кругленьких, обаятельных Портосиков. — Д’Артаньян станет маршалом, конечно, и уйдет на пенсию, до этого совершив немало подвигов. — Почему бы нет? Ну а вы, дорогой Атос? — А я... а я поселюсь в каком-нибудь маленьком домике в Руссильоне. — Так что, значит, больше мы никогда не встретимся вместе? — Встретимся, друзья мои, обязательно встретимся! — Когда же? — Двадцать лет спустя. — А может быть, десять? — Или через три-четыре столетия!

— А мы, в свою очередь, чтобы Ваше Преосвященство не счел нас трусами и дезертирами, отпразднуем это событие, позавтракав на виду и всех, у вас и у неприятеля, в бастионе Сен-Жерве и продержимся там ровно час, минута в минуту, как бы враг не старался нас выбить оттуда. — Это самоубийство. — Нас убьют, это точно, если только мы пойдем туда. — Это так, но нас еще вернее убьют, если мы не пойдем туда.

— Он все равно молится за тех, кого убивает. По старой памяти. — Не совсем так. Мои враги заслуживают смерти, но должны покоиться с миром. В конце концов, они тоже во что-то верили. Мы все верим. Даже худшие из нас.

— Ты что, священник? — Однажды я понял, что чтить Господа и носить рясу не всегда одно и то же.

— Любой враг Рошфора становится моим другом. — Кто этот Рошфор? — Капитан гвардейцев кардинала, правая рука тайного властителя Франции и первая шпага всей Европы. Умеешь ты выбирать себе соперников. — Я же сказал, он оскорбил мою лошадь.

Что ж, увидел Париж — можно и умереть.

Нас четверо, пока ещё мы вместе. Но дело есть, И это дело чести. Девиз наш — «Все за одного», Лишь в этом наш успех.