Андре Жид

Образование годится только для сильных.

Заботьтесь о слабом, оберегайте его, но, заклинаю вас всеми святыми, не прилагайте к нему нашей мерки.

Чем существо слабее, тем страшнее для него всякая перемена.

Мне хотелось плакать, но я чувствовал, что сердце моё бесплодно, как пустыня.

Я погружаюсь в кромешную ночь... Сжалься, Господи, сжалься! Я согласен отказаться от любви к ней, но не допусти, Господи, её смерти!

Я совсем не хочу быть счастливой. Я предпочитаю знать.

Как мне бывает приятно созерцать в их прозрачных душах отблеск поэзии!

И в их обществе я ощущаю своё одиночество ещё мучительнее...

Человек не может уклониться от влияний; как бы мы ни хоронились, какой бы стеной ни окружали себя, мы все же их испытываем.

Человек не может обнаружить новые океаны, если он не имеет смелости потерять из виду берег.

Как можно чувствовать привязанность к жизни, если утрачена возможность делать добро?

Только снобы тешатся, выставляя напоказ все свои драгоценности, особенно когда те поддельные.

Сердце не обладает способностью соболезновать по заказу; я испытывал к нему лишь отвращение.

Благодеяния <...> бывают приятны только в тех случаях, когда мы имеем возможность платить тем же.

И, не будучи в состоянии объяснить себе холодность своего возлюбленного, она возлагала ответственность за это на себя, говорила себе, что могла бы покорить его, если бы была покрасивее и посмелее; не будучи в силах его ненавидеть, она обвиняла себя, уничижалась, считала себя никчемной, не видела смысла в своем существовании и не признавала больше за собой никаких достоинств.

Держался я стойко, невзирая на ее слезы — последний аргумент женщин, — прекрасно зная, что им стоит только уступить мизинец, как они захватят всю руку, а потом и остальное.

Кто имеет несколько Богов, тот имеет войну.

Оружие, — сказал он мне, — значит меньше, чем рука, которая его держит; рука значит меньше, чем разумная воля, которая ее направляет.

Сколько вещей можно было бы устроить легко, не будь тех химерических затруднений, которые люди любят иногда себе выдумывать. С самого детства сколько раз мы отказываемся сделать намеченное нами дело единственно потому, что вокруг нас все время повторяют: он никогда этого не сделает!

Кaк глупеют люди от почтенной жизни!

Ах, если бы все окружающие нас могли убедиться в этом! Но большая часть из них надеется добиться от себя чего-нибудь хорошего только принуждением; они нравятся самим себе только искалеченными. Каждый старается меньше всего походить на самого себя. Каждый выдумывает себе хозяина, потом подражает ему; он даже не выбирает себе хозяина, которому подражает; он принимает уже указанного хозяина. Однако, я думаю, что можно иное прочесть в человеке. Но не смеют. Не смеют перевернуть страницу. Законы подражания; я называю их законами страха. Человек боится остаться одиноким; и совсем не находит себя. Эта нравственная агорафобия мне отвратительна; это худший вид трусости. Между тем создает всегда одинокий. Но кто здесь хочет создавать? То, что чувствуешь в себе отличного от других, это и есть редкость, которой обладаешь; она-то и придает каждому его собственную ценность, и именно это все стараются уничтожить. Подражают. И думают, что любят жизнь.

Если мне нечего бояться их, то и нечему учиться у них.

Сколько людей, утверждавших что-либо, обязаны своей силой тому, что, по счастью, их не поняли с полуслова!

— Не надо молиться за меня, Марселина. — Почему? — спросила она, немного смутившись. — Я не люблю покровительства. — Ты отвергаешь Божью помощь? — После Он имел бы право на мою благодарность. Это создает обязательства, а я их не хочу.

Лучшие человеческие творения неизбежно дышат скорбью. Чем был бы рассказ о счастье? Лишь то, что подготовляет его, потом то, что его разрушает, подлежит рассказу.