Бальтазар

Сам ведь знаешь, женщины — моя слабость, — кается он, — а с ней все было так просто. Боже мой, это вроде как — подходит официант и кладет тебе на тарелку блюдо, которого ты не заказывал или кто-то другой заказал, а тебе принесли по ошибке; она вошла в мою жизнь… как фаршированный баклажан… Что мне оставалось делать?

Любовь — как окопная война: врага ты не видишь, но знаешь, что он здесь и что умнее будет голову держать пониже.

Кстати, это ведь именно Тоби наставил меня в истинной Вере. Как-то ночью мы вдвоем стояли вахту на «Мередите» (старая добрая посудина), и вот он говорит мне: «Скоби, мать твою, я хочу сказать тебе одну вещь, чтоб ты знал. Слыхал когда-нибудь о Деве Марии?» Я, конечно, слышал, но смутно. Не совсем представлял себе, какие у нее, так сказать, обязанности...

Мне нравится, когда события переплетаются внахлест, когда они карабкаются друг на друга, как мокрые крабы в корзине...

А женщина, и это большее, что мы, не будучи французами, можем о ней сказать, есть животное ночное...

Его словечки впечатывались в памяти, как следы кошачьих лап в комок масла.

Долг каждого патриота — ненавидеть свою страну конструктивно!

Бальтазар однажды заявил, что может простейшими средствами вызывать в людях любовь, и даже предлагал эксперимент: только-то и нужно сказать каждому из двух никогда не встречавшихся ранее людей, что другой страстно жаждет видеть его, никогда не встречал никого столь безумно… и так далее. Способ этот, он клялся мне и божился, осечек не знал и знать не будет.

... невзирая на явную антипатию, сразу возникшую между двумя этими женщинами, — антипатию по взаимному сходству, так сказать, — с нею вместе росло странное чувство близости, ощущение редкостного сродства душ.

В здравом уме и твердой памяти истина невыразима. Она — именно то, что «промелькнуло и скрылось», — опечатка, способная выдать весь фарс с головой.

Реальностей на свете всего лишь столько, сколько ты дашь себе труд представить.

А французу если скажешь: «Я не смогу отдаться тебе, пока не представлю себе пальму», — он тут же схватит топор и помчится рубить ближайшую.

...привычка и разочарование — обычные сиделки у смертного одра любви...

...но знаете, в безнадежных случаях мы, доктора, всегда выписываем последний, безнадежный рецепт, если пациент — женщина: когда наука уже ничем помочь не в силах. Вот тогда мы говорим: „Если бы она могла быть хоть чуточку любимой!"

Свет яркой личности манит мотыльков. И вампиров.

Дневник — последний источник, к коему следует прибегать, если хочешь узнать о человеке правду. Ни у кого не хватает смелости выложить все до конца — на бумаге: по крайней мере там, где речь заходит о любви.

Неужто слепота сопутствует любви по определению?

Влюбляться же в приличном обществе просто не принято.

Но разве не все мы обитаем друг у друга на теплых мелководьях душ, разве нам дано заглянуть за барьерные рифы, туда, в темно-синюю бездну?

Мужчина многих может желать, но желаю не значит — нужна. Других я могу хотеть, вы мне — нужны.

Против графы «Вероисповедание» он написал: «Протестант — просто в том смысле, что я против».

Меня тошнит, когда ко мне ходят, как на могилу к мёртвому котёнку.

Есть в любви такой закон — так называемый нужный человек всегда приходит слишком рано или же слишком поздно.

— Входит ли в ваши планы написать роман, пока вы здесь? — Только в том случае, если я буду лишен всех прочих средств самоудовлетворения.

Похмелье: рот набит обгоревшими бабочками, такое ощущение, словно всю ночь проходил на глазных яблоках...