Жан Кокто

Жестокое сердце... Черствое. На сердце тоже бывает мода. Сейчас оно больше не в моде. Твое поколение его «не носит».

Я люблю вас, — повторял он, — и для меня любить вас — счастье.

Солнце — опытный любовник, знающий свое дело. Сначала он всего тебя оглаживает своими крепкими ладонями. Обнимает. Охватывает, опрокидывает, и вдруг очнешься, как я, бывало, ошеломленный, с животом, орошенным каплями, похожими на ягоды омелы.

Привилегии красоты неизмеримы. Она действует даже на тех, кому, казалось бы, до нее и дела нет.

Во фразе «Картины Пикассо — это мазня» — о Пикассо не сказано ничего, зато о говорящем — всё.

Виртуозы не служат музыке; они заставляют ее служить себе.

Даже величайший шедевр литературы — всего лишь приведенный в беспорядок словарь.

Для критиков шедевр — произведение, которое можно с чем-то сравнить, которое имеет вид шедевра. Однако подлинный шедевр не таков. Он обязательно кривоног, невзрачен, в нем все неправильно, но в свое время именно его восторжествовавшие ошибки и канонизированные изъяны и сделают его шедевром.

Что не поддается сравнению, то обескураживает. Сравнение лежит в основе самого механизма удовольствия. Порой работа удовлетворяет нас потому, что напоминает нечто, запавшее прежде в душу. Но наша собственная новизна, которой не на что опереться в памяти, выбивает у нас из-под ног почву, ставит отдельно от целого мира.

Как черные очки, так и меланхолия гасят краски окружающего мира, но сквозь них можно смотреть, не отводя глаз, на солнце и смерть.

Ни перед кем так не робеешь, как перед детьми и девушками. Слишком многое отделяет нас от тех и других. Непонятно, как прервать молчание и приспособиться к их уровню.

Прости за зло, которое я не сделал тебе.

В момент пробуждения в нас мыслит животное, растение. Мысль первобытная, ничем не прикрашенная. Мы видим страшный мир, ибо видим то, что есть. Чуть погодя разум засоряет нам взгляд своими ухищрениями. Он преподносит маленькие безделки, игрушки, которые человек изобретает, чтобы скрыть пустоту. И нам кажется, что вот теперь-то мы видим верно. Неприятные ощущения мы относим на счёт эманации мозга, перестраивающегося со сна на явь.

Сделай половину работы, остальная сделается сама.

В Париже все хотят быть актёрами. Участь зрителя никого не устраивает.

Раньше женщины кормили грудью младенцев, теперь — кинопродюсеров.

Любовь для меня изнурительна. Даже когда все спокойно, я боюсь, что этому покою придет конец, и тревога лишает его всякой сладости. Малейшая накладка уже означает провал всей пьесы. Невозможно не толковать все в худшую сторону. Ничего нельзя сделать, чтобы почва не уходила у меня из-под ног, когда всего-то и есть, что какой-то один неверный шаг. Ждать — пытка; обладать — тоже, из-за страха потерять.

Случай — это обличье, которое принимает Бог, чтобы остаться инкогнито.

Воля способна изменить даже линии на наших ладонях.

Такт в дерзости – это умение почувствовать, до какого предела можно зайти слишком далеко.

— Представьте, что ваш дом горит и вы сможете вынести оттуда только одну вещь. — Я возьму с собой огонь.

Дипломатия – это умение так послать человека к черту, что он станет собираться в путешествие.

Критики всегда сравнивают. Несравнимое от них ускользает.

В большом городе можно больше увидеть, зато в маленьком — больше услышать.

История — это правда, которая становится ложью. Миф — это ложь, которая становится правдой.