Э. Паперная

В стороне родной Смоленской, За околицей села, В бедной хате деревенской Бабка старая жила. Да по слабости по женской Завела себе козла. И на серого любимца Надышаться не могла. Знать недаром говорится, Что любовь бывает зла: Мол, как сердце разгорится, Так полюбишь и козла. Козлик, даром, что скотина, Заскучал не без причины (Примечай, куда я гну): Род козлиный — что мужчины, Подавай им новизну. Вот он, лес! В строю могучем Встали сосны, словно полк, А из чащи из дремучей Тут как тут явился волк. Бабка следом, что есть духу, Прямо в лес. Ни боже мой! Рожки козлика старуха Унесла к себе домой. И омыла их, горюха, Горькой бабьею слезой... «На старуху есть проруха» - Было сказано не мной.

Куда же вы ушли, мой серенький, мой козлик, с бубенчиком на лбу и лентой на рогах? Грустит ваш сад. Наннет-старушка плачет возле об умершей любви, о майских прошлых днях. В последний страшный час я видел вас так близко, в далекий темный лес вас мчал кабриолет. Под тяжестью волка потом вы пали низко, лишь ножки и рога оставив для Наннет

Я у бога просила, старая: Сохрани мне козлика, господи! За здоровье его много слез поди Пролила я ночами, старая. Но ушел от меня мой серенький, Не взглянув даже, как я плакала. Лишь цепочка на шее звякала, Когда в лес убегал мой серенький. А ведь чуяло сердце вещее, Что печаль мне от бога завещана - Видеть рожки его ветвистые Да копытца когда-то быстрые.

Убивалась старуха над козликом серым (Плачь, чтоб тебя разорвало!). Рожки целует (ну и манеры...) Тьфу, даже мне жалко стало. И чего смотрела старая дура7 Убежал ведь под самым носом. Ну, а в лесу, брат, волки не куры, Неприкосновенность личности у них под вопросом. Любила, отдавала последнюю крошку Да волкам козла и скормила. Оставили бабушке рожки да ножки. С волчьей стороны и это очень мило.

Над усталой весной пролетела весна, Разливая цветов аромат. Безутешна старушка, рыдает она. Так мучительно плачет лишь мать. Счастья дни пролетели, как сон золотой, И тот козлик, что был так любим, Не вернется к душе ее скорбной, больной, Он в лесу уж лежит недвижим. Как бушующий вал серый волк налетел, И, как ветер цветок, смял козла. Только рожки да ножки он тронуть не смел. И рыдает от скорби земля.

А уж кто бы нам песню-былинку завел Чтоб забыть и печаль и нелады. Как живали старуха и серый козел. Ой, ладо, ой ладушки ладо! Миловала старуха серого козла, Как свое ненаглядное чадо. Да любовью козла удержать не смогла. Ой, ладо, ой ладушки ладо! Захотелось козлу в темный бор на простор: «Мне без воли и жизни не надо». Да сулил, видно козлику гибель тот бор. Ой, ладо, ой ладушки ладо! Волки рыщут в лесу, как нечистая рать, Разорвали старухи отраду. Удалось только рожки да ножки собрать. Ой, ладо, ой ладушки ладо!

Некая старуха к серому козлику любовью воспылала и от оного козлова присутствия весьма большое удовольствие получала. Реченный же козлик, по природе своей легковетрен будучи и по младости лет к прыжкам на вольном воздухе склонность имея, в лес от старухиных прелестей умчался. А как известно, в лесу волки серые обитая и духу козлиного не вынося, козлику тому внезапную смерть учинили. Старухе же ножки козлиные и рожки козлиные в презент оставили.

У старой женщины, бездетной и убогой, Жил козлик серенький, и сей четвероногой В большом фаворе у старушки был. Спал на пуху, ел сытно, пил до пьяна, Вставал за полдень, а ложился рано; Ну, словом жил и не тужил. Чего же боле? Но вот беда - Мы жизнью не довольны никогда: Под сению дерев на вольной воле Запала мысль козлу прогулку совершить, И, не раздумывая доле, В соседний лес козел спешит. Он только в лес — а волк из лесу шасть! В глазах огонь, раскрыл грозящу пасть - И от всего козла осталося немножко: Лишь шерсти клок, рога да ножки. Сей басни смысл не трудно угадать: Не бегай в лес, коль дома благодать.

Стояла во дворе хибарка, В хибарке поп Харламов жил, А у попа была овчарка И он ее, как водится, любил. А на столе лежал кусок грудинки, И лампочка светила над куском. Овчарка проглотила слюнки И в комнате запахло воровством. Собака съела мясо без заминки, А мясо, между прочим-то с душком... Овчарке, воздержаться бы, ребята, Да, что ли не хватило бедной сил... А поп со зла покрыл собаку матом И тем ее, товарищи, убил.

Детство мое бедное, горькое, сиротское! Помню избы черные, мельницу с прудом И отца Герасима, батюшки приходского, Крытый тесом, каменный двухэтажный дом. Рыженького песика, Шарика кудлатого, Баловня поповского вижу пред собой, Как на зорьке утренней лета благодатного Из мясного погреба он летел стрелой. А за ним с увесистой палкой суковатою, В длинной рясе путаясь, мчался грозный поп. Кровь смочила травушку, росами богатую, - Угодила шарику палка прямо в лоб...

Я бедный попик убогий, живу без улыбок и слез. Ах, все исходил я дороги со мною немощный пес. Обветшала скудная келья, скуден мяса кусок. И его в печальном весельи куда-то пес уволок. И смерть к нему руки простерла...