Лёша («Квартет И»)

Ты знаешь, у меня в детстве для таких случаев был способ. Я себе представлял, что ко мне приходят фашисты, но не для того, чтобы «хенде хох», а с благородной миссией, помочь мне разобраться в моём внутреннем мире. Светят мне в лицо и задают вопрос, на который я сам себе не могу ответить. Не могу докопаться до правды, там... «Кого ты больше любишь, Марину Штурманову из «8 В» или Яну Мищенко из «9 Б»? Если скажешь правду, мы тебя отпустим, а нет — расстреляем». А они эту правду почему-то знают, ну, фашисты. И я так вдруг собираюсь и понимаю... Яну Мищенко! «Молодец, русский Иван...»

Я не верю. Прелесть. Роскошь. Я в восторге. Не украли, не потеряли и не заставили бегать туда-сюда. Просто взяли, отдали. «Возьмите ваш рюкзак. Пожалуйста!». Не, ребят, балет, космос, березки — это класс. Но гордость за страну я испытал сейчас.

Каждый раз чувствую себя плохим, когда просто хочу быть счастливым.

Слушайте, а можно я уже буду счастлив, как нельзя? Можно? Ну, можно я уже дойду, бог знает, до чего, и гляну, может там не так уж и плохо. Ну никто же из нашей семьи там никогда не был.

— Сынок, это нехорошо. — Мам, я не за осуждением, я за пониманием пришёл. — Это несправедливо по отношению к Насте. Ну всё-таки двадцать лет... — Да нет никакой справедливости. А я, мам, есть. — Сынок, так нельзя. — Пап, я знаю, что нельзя. Это ж вы меня воспитали. Но как можно — тоже невозможно.

Ну, почему мне должно быть плохо, чтобы дяде Боре было хорошо?

Саша: — Да, это, друзья мои, старость... Слава: — Еще не старость... Лёша: — Но уже и не радость.

Сейчас в ЦУМе продаются носки за пять тысяч рублей, попробуй им соответствовать. Начнешь так работать — все проблемы решишь!

Мне сорок пять лет, а я до сих пор мучаюсь, думаю, как мне поступить: как хочется или как правильно? Мне, конечно, хочется поступить правильно, потому что это правильно, но как хочется тоже хочется! Потому что хочется!

Начинаешь запрещать себе делать то, что хочешь, а в итоге вообще запрещаешь себе собственно хотеть.

— Молодой человек, какой-то у вас коньяк невеселый. Вы не могли бы нам налить что-нибудь порадостней. — И побезответственней. — С оттенком вот этого опа-опа-опа-опа.

— С девушкой та же история: взял у нее телефон и все, можно не звонить. Самое главное произошло — ты предложил, она согласилась. В общем, уже и достаточно. — Ну, у меня все-таки еще не так! — У меня тоже не всегда так, но все чаще и чаще. — Это, друзья мои, старость.

Вы, конечно, хотели, чтобы мне было хорошо, но учили быть хорошим, а это, как выясняется разные вещи. А порой просто несовместимые.

— Вот кто бы мог такую красоту описать? — Мне кажется, только Пушкин! — Ох ты ж, нихера ж себе, мондула раздвижная. — Мондула!

— А как по-украински будет отель? — Хотель. — А номер? — Нумер. — А перина как? — Пэрина! — Опа, так я знаю украинский язык!

Подождите, я сейчас переоденусь и вам на рояле поиграю!

— May I have fifty grams of cognac, please? — Может, сразу стольничек?

Да, и чему учить детей? Говорите правду всем, кроме немцев и постаревших одноклассниц.

— А ещё мне в детстве казалось, что все старше меня. Ну, то есть так оно в общем и было. Поэтому последняя конфета — кому? — мне. Все, все конфеты мне. И я, очевидно, привык. Поэтому сейчас самая красивая девушка должна быть моей. — А если она не твоя, то придет папа, отнимет её у плохого мальчика и отдаст тебе. Или, знаешь, купит такую же. — Привезёт лучше. Из Прибалтики.

— Вот любишь ты жену. — Чё сразу я?! — Спокойно. И любишь ты колбасу. Пошел, купил двести грамм колбасы, съел. Это же не значит, что ты изменял жене с колбасой.

— Интересно, как бы я смог понять, что это высокое искусство, если бы ты меня об этом не предупредил? — Современное искусство — очень тонкая вещь.

— Сначала духовный голод, потом физический. — Я духовно не очень проголодался, а физически страшно просто.

— Спасибо. Очень вкусный шашлык. — Это потому что я петь не умею. — В смысле? — Я же грузин. Настоящий грузин должен красиво петь. А я вообще никак не умею. Вот, шашлыком компенсирую. — Хорошо получается. — Спасибо. В Москве когда облавы на грузинов были, меня менты остановили, говорят: «Ты грузин». А я им говорю: «Эй, слушай, я тебе спою, ты сам меня отпустишь, потому что поймешь, что настоящий грузин так петь не может». — Отпустили? — Конечно, за 300 долларов. Даже песню не послушали.

Кам, причем я ведь понимаю, что нехорошо... но невозможно!

Лёша: — Вот если бы пришли фашисты, те которые за неправду расстреливают, и спросили, — «Изменяла тебе жена или не изменяла?» Я в любом случае ответил бы «нет», потому что если не изменяла, ты сказал правду, тебя отпустили, а если изменяла, то ты даже удивиться не успеешь. Лёша: — Нет, не изменяла... Фашист: — Не угадал. Лёша: — Ах ты ж, ссука! Слава: — А я, кстати, согласен, говорит «да» — нет никакого смысла. Лёша: — Никакого? Вот сказал ты — «да, изменяла» и это оказалось правдой. Тебя отпустили, живи, только как с этим жить? Ты знаешь, она знает, что ты знаешь, все фашисты знают, их уже не позовешь — неловко, а ребята были полезные… А если всё и держалось на том, что ты «не знаешь», а она сейчас уйдёт, а ты её любишь… ай!