Сэр Мелифаро

– Одно удовольствие иметь с тобой дело, парень! <...> Что бы там не случилось, а мы ржем, как сумасшедшие… – Не «как». Мы и есть самые настоящие сумасшедшие. <...> Потому и живы до сих пор…

— Как, вы ещё ничего не едите? — А мы были ужасно заняты, — объяснил Мелифаро. — Говорили о женщинах.

... И плакал тогда завтрак. С утра-то я ещё могу без него обходиться, но отсутствие завтрака после заката ставит под угрозу само моё существование.

Как и подавляющее большинство людей, я всегда очень боялся утратить память, полагая, будто способность помнить все, что со мной случилось, — это и есть я сам.

Возможно, однажды наступит день, когда ей самой покажется, что отношения между людьми, совместно сожравшими столько холодного мороженого, должны стать очень теплыми. Просто ради равновесия.

— Сколько всего сторон, в которые можно ходить? — Четыреста восемнадцать миллиардов двести сорок пять миллионов семьсот двадцать три тысячи пятьсот восемьдесят шесть.

Удивительная, оказывается, штука время. Стоит остаться без часов, под тиканье которых мы все движемся с более-менее одной скоростью, и тут же выясняется, что у каждого время свое, просто нечасто выпадает случай сравнить. Вот и в мои две с половиной минуты уместилась четверть Джуффинова часа. Интересно, это всегда так или только в экстремальных ситуациях? И если всегда, насколько же больше в таком случае он должен успевать? Уму непостижимо.

Никогда не сталкивался с подобной реакцией. Дело не в том, что обычно все девушки вот так сразу бросаются мне на шею, — честно говоря, они могли бы делать это и почаще. Но убегать от меня, вереща и бранясь, до сих пор никому в голову не приходило. Я же не страшный совсем. И человеческий язык вполне понимаю. Мне можно просто спокойно сказать «нет» — и закрыть вопрос почти навсегда. То есть до следующей встречи.

Знавал я предусмотрительных людей, но и они не запасались наличностью, спускаясь к ужину в родительском доме.

Накрылся наш с тобой отдых. Лучше бы ты сошел с ума, это было бы смешнее...

...когда у меня что-нибудь не клеится, некоторые вещи перестают казаться мне смешными...

Когда берёшь причитающееся по праву, быть вежливым гораздо проще и приятнее.

«Завтра» — одно из самых опасных слов на свете. Парализует волю похлеще иного заклинания, склоняет к бездействию, в зародыше уничтожает планы и идеи.

Хотел бы я быть пиратом, который грабит суда, пересекающие океан удовольствий!

Оно и неплохо, если в первый же день службы с тобой случается самое худшее, что только может быть. Все остальные беды после такого дебюта покажутся мелкими неприятностями.

Беда в том, что самые захватывающие развлечения почему-то всегда сопряжены с риском для жизни, так уж всё устроено.

— Во что ты успел превратиться, чудовище? На тебя невозможно смотреть без слёз! — Если на меня невозможно смотреть без слёз, значит, я превратился в лук. Логично?

Тот, кто уверен в собственной безопасности — абсолютно беззащитен.

— Как по мне, вообще все ерунда. Без исключения. Но это совершенно не мешает мне радоваться, страдать, чего-то хотеть, чего-то бояться, любить, тосковать, торжествовать и злиться. Практика всегда гораздо глупее, чем теория, но значение имеет только она — наша подлинная живая нелепая жизнь. Что с нами происходит и как мы себя в связи с этим чувствуем — это действительно важно. А рассуждения по этому поводу недорого стоят, даже самые разумные.

Да, я уже понял, что у вас платонические отношения. Поцелуи в щечку при луне, за которыми следуют угрызения совести: «А не зашли ли мы слишком далеко?» – это ваш потолок!

Никаких несчастных случаев на работе, ребята: у меня есть хрустальная мечта ночевать дома, и горе тому, кто лишит меня этой возможности своей преждевременной гибелью!

У безумцев свои, недоступные нормальным людям, тайные радости и развлечения.

Мотаться туда-сюда без дела, цели, азарта и хорошей компании – дурацкая затея.

Восхищение окружающих стало мне необходимо, как табак курильщику, только вряд ли хоть один заядлый курильщик натворил столько глупостей ради табака.

Развлекать себя – это, можно сказать, главное дело моей жизни. Так уж я устроен. Чем бы я ни занимался, я всегда одновременно наблюдаю за собой со стороны – натурально как зритель в театре. Вижу свои жесты, слышу реплики, оцениваю, сопереживаю. Но, увы, не могу ни уйти, ни даже отвернуться, когда представление мне не по вкусу. Зато могу вмешаться и на ходу перекроить сценарий, если, конечно, хватит ума и таланта угодить самому привередливому в мире зрителю – себе.