Шариков

— А как это «по-настоящему», позвольте осведомиться? — Желаю... Чтобы... Все! — И вам того же.

Примус! Признание Америки! Москвошвея! Примус! Пивная! Ещё парочку! Пивная! Ещё парочку! Буржуи! Не толкайся, подлец, слезай с подножки! Я тебе покажу, твою мать!

Обыкновенная прислуга, а форсу, как у комиссарши.

Отлезь, гнида.

— Что это за гадость? Я говорю о галстуке. — Чем же гадость? Шикарный галстук. Дарья Петровна подарила. — Дарья Петровна вам мерзость подарила.

Вот всё у вас, как на параде. Салфетку — туда, галстук — сюда, да «извините», да «пожалуйста-мерси». А так, чтобы... по-настоящему, — это нет. Мучаете сами себя, как... при царском режиме.

— Я водочки выпью? — А не будет вам? — Вам жалко? — Вы, Шариков, чепуху говорите и возмутительнее всего то, что говорите её безапелляционно и уверенно.

Я без пропитания оставаться не могу. Где же я буду харчеваться?!

А то что же: один в семи комнатах расселился, штанов у него сорок пар, а другой шляется, в сорных ящиках питание ищет...

Я на шестнадцати аршинах здесь сижу и буду сидеть!

— Позвольте-с вас спросить, почему так отвратительно пахнет? Шариков понюхал куртку озабоченно. — Ну, что ж, пахнет... известно: по специальности. Вчера котов душили, душили.

— Какое самое главное событие в моей жизни? — Самое главное событие в вашей жизни у вас впереди!

— Бить будете, папаша? — Тьфу! Идиот!

В очередь, сукины дети, в очередь!

Филип Филиппович: — Зина, там в приёмной... Она в приёмной? Шариков: — В приёмной, зелёная, как купорос. Филип Филиппович: — Зелёная книжка... Шариков: — Ну, сейчас палить. Она казённая, из библиотеки! Филип Филиппович: — Переписка — называется, Энгельса с этим чёртом... В печку её!

Взять всё, да и поделить.

Где же это видано, чтобы человек проживал не прописанный в Москве?

— А вдруг война с империалистическими хищниками? — Я воевать не пойду никуда! — Вы, гражданин Шариков, говорите в высшей степени несознательно. На воинский учёт надо взяться. — На учёт возьмусь, а воевать — шиш с маслом. Я тяжко раненый при операции.

— Вот всё у вас как на параде, — заговорил он, — салфетку — туда, галстук — сюда, да «извините», да «пожалуйста-мерси», а так, чтобы по-настоящему, — это нет. Мучаете сами себя, как при царском режиме. — А как это «по-настоящему»? — позвольте осведомиться.

— Что-то вы меня больно утесняете, папаша. — Что?! Какой я вам папаша! Что это за фамильярность? Называйте меня по имени-отчеству. — Да что вы всё: то не плевать, то не кури, туда не ходи. Чисто, как в трамвае. Чего вы мне жить не даёте? И насчет «папаши» — это вы напрасно. Разве я просил мне операцию делать? Хорошенькое дело: ухватили животную, исполосовали ножиком голову... А я, может, своего разрешения на операцию не давал. А равно и мои родные. Я иск, может, имею право предъявить.

О-о-о!... Етит твою мать, профессор!!!

— Документ, Филипп Филиппыч, мне надо. — Документ? Чёрт... А, может быть, это... как-нибудь... — Это уж — извиняюсь. Сами знаете, человеку без документов строго воспрещается существовать.

— Ну а фамилию, позвольте узнать? — Фамилию? Я согласен наследственную принять. — А именно?.. — Шариков.

А-а, уж конечно, как же, какие уж мы вам товарищи! Где уж. Мы понимаем-с! Мы в университетах не обучались. В квартирах по пятнадцать комнат с ванными не жили. Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет своё право...

В очередь, сукины дети, в очередь!