Бьорк

Я не сильна в богословии. Но я могу спорить с христианством как женщина. Все знают, что в году 13 лунных месяцев. И некоторые вещи происходят с большинством женщин именно 13 раз в году. Но христианству было необходимо ввести двенадцатимесячный год. Было необходимо, и все тут. Поэтому они взяли и лишили нас месяца.

Я не боюсь оставлять без присмотра свои записные книжки. Мне нечего опасаться до тех пор, пока я владею особым секретным кодом, который называется исландский язык.

Меня поражает, когда люди говорят мне, что у электронной музыки нет души, и винят компьютеры. Тычут в них пальцем, как бы говоря: «Здесь нет души!». Ты не можешь винить компьютер. Если в музыке нет души, так это потому, что ее туда никто не вложил. И это не вина инструмента.

У меня определенно нет амбиции быть чем-то большим, чем все остальные.

Мне хочется защищаться, когда люди думают, что я странная и слишком мечтательна. Они думают, что я — это особый вид эльфа. Другая сторона меня — это мать-одиночка, которая должна бороться, сражаться.

В Исландии даже хиппи — трудоголики.

Мне кажется, что у каждого человека есть какая-то миссия. Моя миссия — делать всё быстро-быстро. Я пробовала 900 тысяч разных вещей только для того, чтобы знать, что я пробовала их все.

Вся эта придумка с возрастом — ложь. Наступают моменты, когда тебе пять лет. В один день ты умен, в другой — глуп. Сейчас я чувствую себя мудрой. Это случается нечасто, но случается. Есть моменты, когда я чувствую себя очень глупой. Мне бы хотелось подступиться к любому возрасту в любое время, к любой зрелости.

Музыка для меня — это бесспорный научный факт. Как алгебра.

Мне сто раз говорили, что я похожа на телепузика — такая же маленькая и заторможенная. Но я не обижаюсь.

Сто лет назад к певцам относились с презрением. А сегодня, если ты вышел на сцену и держишь в руках микрофон, тебя воспринимают чуть ли не оракулом, ты становишься выразителем идей для очень многих людей. Но я-то пою просто потому, что мне нравится.

Лучше останусь такой, какой меня представляют люди, чем буду придерживаться правил, которых все равно не знаю и не понимаю; это может сделать мою жизнь несчастливой. Нет, лучше буду делать то, что мне нравится!

Глупо спорить, будто не выражаешь себя одеждой, которую носишь. Внешний вид очень важен. Если я выгляжу так же, как и пою, это помогает мне. Ведь люди больше привыкли воспринимать все глазами, а не ушами. Я хочу показать: да, я — экстремистка, я обожаю крайности!

Я склонна разделять мнение, что каждый способен в мыслях создавать все что угодно и для него это будут истинные вещи. Воображение каждого является продуктом, а потому — фактом. Вот и я: каждое утро, когда я просыпаюсь, рождаю заново свою вселенную, а вечером безжалостно-хладнокровно ее убиваю. Завтра выдумаю другую. Не лучшую, а просто другую.

Самая сильная моя сила и самая слабая моя слабость — в том, что я не способна дважды сделать то же самое.

Если бы у меня был шанс изменить мир, в первую очередь я бы избавилась от религии. В конце концов, сегодня религия приносит лишь ненависть и разрушения.

Рояль не должен стремиться стать скрипкой, он должен гордиться тем, что он рояль!

Нет ничего хуже, чем девочки, одетые во все розовое.

Я всегда рассматривала футбол как языческий праздник плодородия. Одиннадцать сперматозоидов несутся по полю, пытаясь угодить в яйцеклетку. В этом смысле мне почему-то всегда было очень жаль вратаря.

Мне кажется, нет никакого смысла напиваться, если вы не собираетесь танцевать до изнеможения и быть диким.

Мода для меня — это фашизм. Журналы, обслуживающие моду, диктуют: будь такой, какой велели, подчиняйся, подчиняйся, подчиняйся. Надеть вещь, которая вышла из моды, — самое страшное преступление, которое женщина может совершить. Об этом пишут так, будто за это вас ждет публичная казнь на центральной площади.