Денис Геннадиевич Новиков

Бродят стайками, шайками сироты, инвалиды стоят, как в строю. Вкруг Кремля котлованы повырыты, здесь построят мечту не мою. Реет в небе последняя летчица, ей остался до пенсии год. Жить не хочется, хочется, хочется, камень точится, время идет.

Стучит мотылек, стучит мотылек в ночное окно. Я слушаю, на спину я перелег. И мне не темно. Стучит мотылек, стучит мотылек собой о стекло. Я завтра уеду, и путь мой далек. Но мне не светло. Подумаешь — жизнь, подумаешь — жизнь, недолгий завод. Дослушай томительный стук и ложись опять на живот.

Я поищу изъян в себе самом, я недовольства вылижу причину и дикий лай переложу в псалом, как подобает сукиному сыну.

Так знай: я призрак во плоти, я в клеточку тетрадь, ты можешь сквозь меня пройти, но берегись застрять. Там много душ ревёт ревмя и рвётся из огня, а тоже думали – брехня. И шли через меня.

Допрашивал юность, кричал, топотал, давленье оказывал я и даже калёным железом пытал, но юность молчала моя. Но юность твердила легенду в бреду. Когда ж уводили её, она изловчилась слюной на ходу попасть в порожденье своё.

Будет дождь идти, стекать с карнизов и воспоминанья навевать. Я – как дождь, я весь – железу вызов, а пройду – ты будешь вспоминать. Будет дождь стучать о мостовую, из каменьев слёзы выбивать. Я – как дождь, я весь – не существую, а тебе даю существовать.

Все слова, что я знал, – я уже произнес. Нечем крыть этот гроб-пуховик. А душа сколько раз уходила вразнос, столько раз возвращалась. Привык. В общем. Царствие, брат, и Небесное, брат. Причастись необманной любви. Слышишь, вечную жизнь православный обряд обещает? – на слове лови. Слышишь, вечную память пропел-посулил на три голоса хор в алтаре тем, кто ночь продержался за свой инсулин и смертельно устал на заре?

Обступает меня тишина, предприятие смерти дочернее.

Дай Бог нам долгих лет и бодрости, в согласии прожить до ста, и на полях Московской области дай Бог гранитного креста. А не получится гранитного – тогда простого. Да и то, не дай нам Бог креста! Никто тогда, дай Бог, не осквернит его.

Всё сложнее, а эхо всё проще, проще, будто бы сойка поет, отвечает, выводит из рощи, это эхо, а эхо не врет. Что нам жизни и смерти чужие? Не пора ли глаза утереть. Что — Россия? Мы сами большие. Нам самим предстоит умереть.

Писать стихи — это умирать.