Дмитрий Воденников

Вот так и живёшь — сначала Иваном-царевичем, потом Иван-дураком, потом серым волком, волшебным помощником, потом Кащеем Бессмертным, а потом — Бабой-Ягою, а потом иван-чаем, всё забивая собой кругом, растёшь, как сорняк у забора, с фиолетовой головою...

Вся наша жизнь — это только погоня за счастьем, но счастья так много, что нам его — не унести, до смерти осталось 2-3 незначительных связи, до смерти не будет уже ни одной настоящей любви.

Чем дольше живёшь на этом свете, тем яснее понимаешь, что счастье — это то, что всегда с тобой. Мы просто забыли (я — забыл, ты — забыла, они — забыли, но вот я вспомнил теперь и не забуду уже никогда), что счастье — это почти как спички: что оно всегда с тобой — просто сейчас они завалились в карман или за подкладку. Но оно всё равно ЗДЕСЬ. И ни от кого не зависит. Ни от чужой любви, ни от нашей удачи, ни от нашего положения дел, ни от нашего не-одиночества. Оно — ПРОСТО ЕСТЬ. Даже если мы часто бываем несчастны. Это наш внутренний остов, скелет, состав крови, кальций в наших костях...

— Вообще-то я зову её Чуней, но по пачпорту она — Жозефина (родители её — Лайма Даксхунд и Тауро Браун из Зеленого Города), поэтому я часто ей говорю: Жозефина Тауровна, зачем ты нассала в прихожей, и как это всё называется? ... Если честно, все смерти, чужие болезни, проводы меня уже сильно достали — я чувствую себя исчервлённым. Поэтому я собираюсь жить с Жозефиной Тауровной, с Чуней Петровной в зелёном заснеженном городе, медленном как снеготаянье. А когда настоящая смерть, как ветер, за ней придет, и на большую просушку возьмет — как маленькую игрушку: глупое тельце её, прохладные длинные уши, трусливое сердце и голый горячий живот - тогда — я лягу спать (впервые не с тобой) и вдруг приснится мне: пустынная дорога, собачий лай и одинокий вой - и хитрая большая морда бога, как сенбернар, склонится надо мной.

...а когда мы очнулись — уже наступила весна и мы спали обнявшись, как две разноцветные гусеницы, и сквозь наши горячие руки бил любви равнодушный ток.

Но когда один человек уходит, выздоравливает или повесился, другой человек через несколько лет собирает в мешки оперенье его, все шмотье: белоснежные крылья, пальто и штаны — и выносит на лестницу, и спускается к мусоросборнику — и на сердце его легко.

Чем дольше живешь на этом свете, тем яснее понимаешь, что счастье — это то, что всегда с тобой. Мы просто забыли (я — забыл, ты — забыла, они — забыли, но я вот вспомнил теперь и не забуду никогда), что счастье — это почти как спички: что оно всегда с тобой — просто сейчас они завалились в карман или за подкладку. Но оно все равно ЗДЕСЬ. И ни от кого не зависит. Ни от чужой любви, ни от нашей удачи, ни от нашего положения дел, ни от нашего не-одиночества. Оно — ПРОСТО ЕСТЬ. Даже если мы часто бываем несчастны.