Эдуардо Карранса

И облако ее волос текло дождем в мой сон. И снилось мне жасмином былое лето. И платком карминным, трепещущим в ее руках, стекло оконное с рассветом приближалось ко мне ее губами. Жег огонь горящих уст. Горячая ладонь прощалась навсегда… Какая жалость! Ее рука была моей рекой, моей листвой, тоской моей — такой, что надо мною коршуном снижалось в разлуке с нею небо… Упокой меня, покой разрыва… И тоской сотри с доски стихи… Какая жалость!

Не могу я говорить с тобою Ни молчанием, ни словами, Даже музыкой я больше не надеюсь. Может быть луной иль ароматом Фиолетовых цветов, вином, Иль музыкой страдающей, ноктюрном. Может ночью только шумом листьев, Ветром, звездами с тобой не спящей. Может с помощью луны, уж если будет Запах ее фиолетовым пьянящим. Может и словами, если ночью их обдумать. Не могу я говорить с тобою, не могу я.

Разлуки нет, пока в неё не веришь; мы снова, как вчера, с тобой одни: тогда любви мы отворили двери, сегодня вновь распахнуты они...

Звук у полдня золотистый, а у ночи — звёздный звук, звук у времени — неслышный, звук — как будто сердца стук. Невидимкою-рекою время всё бежит, бежит... Сердце — птиц и песен остров - посреди реки лежит. Времени шаги прозрачны, и, под временем дрожа, что-то в сердце облетает, как опавший лист, кружа. Светится пятном туманным времени звезда во мгле, и дрожит листом опавшим мое сердце на земле.

Женщина яблоко ела. Летело над крышами время. Весна на ногах своих длинных бежала, смеясь, как девчонка. Женщина яблоко ела. У ног её море рождалось. Солнце её золотило, заставляя светиться тело. От волос её воздух струился. А земля была — зелень и розы. Синевы победное знамя против смерти весна поднимала. Женщина яблоко ела. Весна величавым жестом раскрывала ладонь: кружились в лазури цветы и рыбы. Ревел, подбираясь ближе в венке из лимонных листьев, ветер быком незримым. Мирт пылал, как белое пламя. И южное море сияло, словно лицо любимой. Женщина яблоко ела. Мерцали звезды Гомера. Летело над крышами время. Резвились в воде дельфины. Женщина яблоко ела.