Хью Лори

Из моего опыта, командир, я знаю, что никого нельзя назвать наемным убийцей. До тех пор, пока он им не станет.

Люди хотят знать о тебе всё. Они верят в то, что твоя жизнь изменилась. Но правда в том, что успех ничего не меняет. Кажется, генерал Макартур сказал, что нельзя сказать насколько хороша или плоха новая вещь, когда она только-только появляется. Это мудрый взгляд на славу. Ничто не может быть настолько хорошим или плохим, насколько ты ожидаешь. 30 миллионов зрителей смотрят тебя на ТВ, но на следующий день вещи не изменят свой цвет. И вкус тоже не изменят. Если вчера у вас болела спина, она будет болеть и сегодня. И, может быть, даже сильнее...

Некоторые люди считают, что лучше потерять любовь, чем вообще не влюбляться. Я же придерживаюсь противоположного мнения — лучше совсем не влюбляться, чем потом потерять того, кого любишь.

Подобно старому суеверию, что фотография крадет частичку твоей души, — мне кажется, интервью делает то же самое. Каждый раз, когда ты высказываешь какое-то мнение о жизни, политике, о чем угодно, что-то уходит..и оно уже никогда не вернется.

Я давно потерял все надежды на взросление. Я сбился с пути и застрял где-то в районе 10 лет.

Да, наверное, странно, что атеисты иногда говорят «боже» и «мой бог». Но разве это более странно, чем религиозные люди, говорящие «давайте будем разумны»?

У меня бывают приступы мизантропии длиною в день или в полдня. Я легко могу превратиться в скаредную, злобно бормочущую жужелицу. Но – верите вы или нет – я все же люблю людей.

Многие мои друзья говорят мне, что я колкий и нетерпеливый, а мне почему-то кажется, что я просто как луч солнца.

Мы не всегда любим людей за то, что они хорошие.

Вот как все начинается: сначала ты стараешься рассмешить девочку. А затем, сорок лет спустя, ты все пытаешься понять, получилось ли у тебя это или нет.

Народ не читает книг. Народу плевать на философию. Народ волнует только одно. Все, что народу нужно от своего правительства — это зарплата, которая растет и растет. Год от года, они хотят, чтобы зарплата становилась все больше и больше. Стоит ей остановиться — и народ моментально устроит себе другое правительство. Вот чего хочет народ. Вот чего он хотел всегда, во все времена. Вот, друг мой, что такое демократия.

Но кому это надо – мыть за собой одноразовые тарелки?

Пока я вилял по блестящим, залитым желтым светом улицам, из головы у меня не выходили слова Сары – о том, чтобы я прекратил «эту хрень». И прекратить ее я должен был только потому, что в комнате находился умирающий человек. «Ньютоновский разговор», – подумал я про себя. То есть подтекст был таков: если бы в комнате не было умирающего человека, «эту хрень» можно было бы запросто продолжать.

Я попытался читать Диккенса после Твиттера и, кажется, потянул мышцу в мозгу.

Вот вы мне ответьте: ну почему всегда одно и то же? Почему всегда приходится выслушивать один и тот же аргумент? Мол, все так поступают, и надо быть законченным кретином, чтобы не помочь общему делу.

Мозги есть у всех, просто не все разобрались с инструкцией.

Видите ли, я исходил из принципа, что чем ты заметнее, тем ты незаметнее. Будь у меня выбор, я, конечно же, руководствовался бы совсем иным правилом – чем ты заметнее, тем ты заметнее, но выбор – это как раз одна из тех вещей, в которых я тогда испытывал острый дефицит. Нужда – мать самообмана.

– Знаете, как у собачников? – заговорил Соломон. – «Что вы, мой пёсик совсем не кусается», – вечно твердят они. До тех пор, пока вдруг не приходится признать: «Сам не пойму, никогда с ним раньше такого не было». <...> Я просто хочу сказать, командир, что по-настоящему никто ни про кого ничего не знает. Ни про человека, ни про собаку. По-настоящему – никто.

Я распаковал вещи и переоделся в яркую оранжево-жёлто-сиреневую ветровку — именно такие полагается носить на лыжном курорте, если не хочешь бросаться в глаза.

— Иди ты к чёрту! — Непременно пойду, причём обязательно проверю, чтобы и вам там комнатку приготовили.

Я стал вспоминать друзей, на помощь которых мог бы рассчитывать, но — так происходит всякий раз, когда я решаю провести подобную социальную ревизию, — пришёл к выводу, что друзья либо за границей, либо на том свете, либо женаты на дамах, не одобряющих мою персону, либо, если хорошенько подумать, вовсе никакие и не друзья.

Насколько же, оказывается, легче быть кем-то другим.

Для громкой музыки было поздновато, так что оставалось лишь одно развлечение – виски.

Я предпочитаю Лондон ночью, потому что ночью его почти не видно.

— Томас, не заставляй меня ещё раз говорить «пожалуйста». Это ужасно вредно для женского самолюбия. – Зато ужасно полезно для мужского.