Ингеборг Бахман

Объясни, любовь, то, что сама я объяснить не в силах, - должна ли я весь свой недолгий век, свой скорбный век, жить только мыслью, мыслью, не ведая того, что сердцу мило? И только ль мыслить должен человек? Ужель никто нигде его не ждёт и не тоскует по нему?

Есть торжество любви и смерти торжество, вот этот миг — и миг, пришедший после, и лишь у нас с тобой нет ничего. Есть лишь закат светил. Блеск — и молчанья гнёт. Но песнь, она потом над горсткой праха через меня с тобой перешагнёт.

Павлин в восторге распускает хвост, взъерошил голубь воротник пушистый, томится воздух, полный воркованья, закрякал селезень, земля кругом пропахла диким мёдом, даже в парке ухоженном теперь любая клумба поблескивает в золотой пыльце! И розовая рыба, обгоняя своих чуть-чуть промешкавших товарок, скользнула на коралловое ложе, и пляшет скорпион под переливы оркестра серебристого песка, и грузный жук впивает запах самки. Ах, будь во мне одно — одно лишь чувство, туда бы я мгновенно устремилась, чутьём учуяв, как мерцают под панцирем хитиновым его трепещущие крылышки, — и сразу б помчалась к земляничному кусту! Ах, подскажи, любовь, что делать мне!

Не три глаза! Пусть истина незрима.

Я прячу твое лицо От моих закрытых глаз. Я люблю тебя печально и бережно, Словно память обрывок музыки... Я люблю тебя моим эгоизмом, отравленным, Трупами несбывшихся предчувствий, Я люблю твои желания лукавые, Словно голубые прожилки в глазах пьяных скотов... Я люблю твои руки бледные, белые, Эти белые линии, эти змеи, Скользящие в озере моих закрытых глаз... Если ты бросишь меня, мои ресницы поднимутся Из глубин твоего равнодушия, И когда-нибудь через тысячу лет Ты уколешься о мой последний взгляд.