Ирина Василькова

Нарастает лед, жизнь промерзает до дна. В голове — бардак — огненная страна, вулканический выброс, горящий фосфор тоски. Зима, зима — что ослабит твои тиски?

Но жизнь уступчива — ее выжимают на край, а она все пуще ветвится — кому-то рай и в глухой воде под панцирем Антарктиды. Я тоже выживу — в ледяном аду, и, жидкий азот вдохнув, снова приду, заморозив до времени слезы, шипы, обиды.

С северным ветром делить ледяную постель - странные игры, но если означить цель - приноровиться к узам грядущей стужи, к мертвенной вечности — выбор не так уж плох. Горлом стеклянным впивая морозный вдох, помню о том, что когда-нибудь станет хуже.

Водопад застывший, висящий на волоске (при нуле по Цельсию), — такие дает уроки! Под ногами хрустят ракушки — их тысячи на песке, выброшенных, ненужных, переживших все сроки.

По пустым просторам гуляет вьюга - октябрю не хватило накала, что ли? А поскольку и нам не хватило юга, мы с тобой на север едем, подруга, где, мерцая, светится алым поле.

Тяжелое солнце, хрипло дыша, ползет в зенит и падает, насмерть разбившись о ртуть залива. Ледяное эхо вертикально во мне звенит, случайные чайки отражают его пугливо.

Ты молчишь так давно, что уже не больно: медленная мучительная анестезия, потеря ориентации, гипноз, нирвана.

Испытываешь меня — ну что ж, пускай, закаляй сталь, завязывай в узел, гни подковы. На декорациях облезла краска (печаль? тоска?) - в старых сыграли, теперь поиграем в новых.

Одиночество ходит странными путями - не только дикой голизной пустыни, но стриженым изумрудным газоном тоже.

И тот из нас блаженней, кто постиг сокрытый смысл гармонии великой - не тысячу оттенков, граней, ликов, а вечность, отразившуюся в них.