Кэтрин Стокетт

Любой человек помнит свою первую учительницу, верно? Мы, может, и не помним, чему нас учили, но уж поверьте, я достаточно детей вырастила и знаю точно: первая учительница — это важно.

У меня пятеро детей, и я горжусь, что научила их говорить «да, мэм» и «пожалуйста», прежде чем произнести слово «печенье».

Вспоминаю, как Малышку отшлёпали из-за меня. Вспоминаю, что она слушала, как мисс Лифолт назвала меня грязной, заразной. Автобус несётся на Стейт-стрит. Мы пересекаем мост Вудро Вильсона, и я сжимаю челюсти с такой силой, что едва зубы не ломаются. Чувствую, как горькое семя, поселившееся во мне после смерти Трилора, всё растёт и растёт. Хочется закричать так громко, чтобы Малышка услышала меня, что грязь – она не в цвете кожи, а зараза – не в негритянской части города.

Я не хочу ничего чувствовать. Хочу замёрзнуть изнутри. Хочу, чтобы ледяной поток устремился прямо в сердце.

О, как чудесны общие секреты.

Больно осознавать, как легко подруга может расстаться с тобой.

Мне всегда было забавно, как это детишки верят всему, что им скажешь.

Запрещённые книги я всегда заказываю у книготорговца в Калифорнии, рассудив, что, если штат Миссисипи запретил их — книги наверняка стоящие.

Кому же не захочется обсудить чужие неприятности, когда твоя жизнь вся наперекосяк.

Но мне необходимо знать, что же произошло между ними. Не из любопытства. Просто у меня никогда не было близких отношений. Я должна знать, из-за чего расстаются навек. Сколько правил можно нарушить, прежде чем тебя бросят, и какие из правил самые главные.

Миссисипи мне как мать. Только мне позволено жаловаться на нее. Но берегись любой, кто посмеет дурно отозваться о ней в моем присутствии, если, конечно, она и не его мать тоже.

Момент, когда ваше дитя заявляет, что ненавидит вас, — а через это проходит каждый ребенок — это как удар ногой в живот.

— Грудь — это для спальни и вскармливания детей, а не для светских раутов. — И что ей прикажешь делать? Оставить грудь дома?!

Требуется молодая секретарша. Умение печатать необяз. Звонить мистеру Сандерсу. Господи, если ему не нужно, что бы она печатала, то что же ему от неё нужно?

Она улыбается, будто такая мысль никогда не приходила в ее покрытую лаком для волос голову.

Никто ничего не говорит, но мы все-таки умудряемся вести разговор.

Да она на перекличке в дурдоме первой отзывается.

Я всегда считала, что безумие страшно, мрачно и горько, но оказалось, что, когда погружаешься в него на самом деле, оно мягкое и вкусное.

Женщины, они совсем не то, что мужчины. Женщина не придет к тебе с дубиной в руках. У них есть маленькие изящные инструменты, острые, как ведьмины когти, но чистые, аккуратно разложенные, будто на подносе у дантиста. Они ловко с ними обращаются.

Уродство живет внутри. Быть уродом значит быть гадким, злым человеком.

Каждое утро, пока не помрешь и тебя не закопают в землю, тебе придется принимать это решение... Тебе придется спрашивать себя: «Собираюсь ли я поверить в то, что сегодня эти дураки скажут обо мне?»

Девушкам без личной жизни никто не рассказывает, что воспоминания могут быть почти такими же приятными, как сами события.

— Они не только существуют, эти границы, но ты не хуже меня знаешь, где именно они проходят. — Я тоже так думала. А теперь в это не верю. Границы у нас в головах. А люди вроде мисс Хилли всегда пытаются заставить нас поверить, что они есть на самом деле. Но их нет.