Михаил Алексеевич Кузмин

Ты сидишь у стола и пишешь. Ты слышишь? За стеной играют гаммы, А в верхнем стекле от рамы Зеленеет звезда... Навсегда. Так остро и сладостно мило Томила Теплота, а снаружи морозы... Что значат ведь жалкие слезы? Только вода. Навсегда. Смешно и подумать про холод, Молод Всякий, кто знал тебя близко. Опустивши голову низко, Прошепчешь мне «да». Навсегда.

Пошли нам крепкое терпение, И кроткий дух, и легкий сон, И милых книг святое чтение, И неизменный небосклон.

Я книгу предпочту природе, Гравюру — тени вешних рощ, И мне шумит в весенней оде Весенний, настоящий дождь. Какая скука в караване Тащиться по степи сухой. Не лучше ль, лежа на диване, Прочесть Жюль Верна том-другой.

Зачем те чувства, что чище кристалла, Темнить лукавством ненужной игры? Скрываться время ещё не настало, Минуты счастья просты и добры. Любить так чисто, как Богу молиться, Любить так смело, как птице летать. Зачем к пустому роману стремиться, Когда нам свыше дана благодать?

Если любишь, разве можно устоять? Это утро повторится ли опять?

Любви утехи длятся миг единый, Любви страданья длятся долгий век.

Если б я был фараоном, купил бы я себе две груши: одну бы отдал своему другу, другую бы я сам скушал...

Любовь цветёт проста, пышна, А вьюга в поле люто воет, Вьюны сажая у окна. Занесена пургой пушистой, Живи, любовь, не умирай! Настал для нас огнисто-льдистый, Морозно-жаркий, русский рай!

Моя любовь — проста и доверчива, она неизбежна и потому спокойна. <...> Это так просто, как пить, когда жаждешь, не правда ли?

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, все мы четыре любили, но все имели разные «потому что»: одна любила, потому что так отец с матерью ей велели, другая любила, потому что богат был её любовник, третья любила, потому что он был знаменитый художник, а я любила, потому что полюбила. Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, все мы четыре желали, но у всех были разные желанья: одна желала воспитывать детей и варить кашу, другая желала надевать каждый день новые платья, третья желала, чтоб все о ней говорили, а я желала любить и быть любимой. Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, все мы четыре разлюбили, но все имели разные причины: одна разлюбила, потому что муж её умер, другая разлюбила, потому что друг её разорился, третья разлюбила, потому что художник её бросил, а я разлюбила, потому что разлюбила. Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, а может быть, нас было не четыре, а пять?

Часто приходится играть роль, воображать себе, что «делаешь дело», творишь, «имеешь успех», «ведёшь красивую жизнь», чтобы внедрить это в собственное сознание, только тогда и сам будешь верить, и другие поверят. Лёгкая, весёлая и счастливая жизнь это не безболезненный самотек, а трудное аскетическое самоограничение и самовоображение, почти очковтирательство, но только так жизнь может быть активна и продуктивна. Боюсь только, не отлетит ли тогда от жизни то, что называется жизнью, и не впадёт ли она в производственный кризис.

Когда после дождя выйдет солнце, и все кусты засверкают алмазами и хрусталями, и под легким ветром будто дышит какое-то гофмановское волшебство. Странно всё это продолжается, пока я гляжу без очков. Надену очки, все капли куда-то пропадают, каждый лист торчит отдельно, никакой груди, никакого дыхания, никакой феи, будто черт из Андерсеновской сказки вставил мне в глаз осколок зеркала. Очки — одна из причин рациональности и пессимизма. Близорукость — основа идеализма и живописи в тесном смысле слова.

О, быть покинутым — какое счастье! Какой безмерный в прошлом виден свет - Так после лета — зимнее ненастье: Все помнишь солнце, хоть его уж нет. <...> Ах, есть другой урок для сладострастья, Иной есть путь — пустынен и широк. О, быть покинутым — такое счастье! Быть нелюбимым — вот горчайший рок.

«Проходит все, и чувствам нет возврата». Мы согласились мирно и спокойно, - С таким сужденьем все выходит стройно, И не страшна любовная утрата. <...> Амур-охотник все стоит на страже, Возвратный тиф — опаснее и злее, Проходит все, моя любовь — не та же, Моя любовь теперь еще сильнее.