Михаил Рысенков

Блеснули «кукушкины слёзы» Сквозь мох, и туман, и грусть. Зачем я псом бесхозным Брожу, и когда вернусь?

Под гору, под гору, В пропасть без лестницы. На юру, на ветру Молодость бесится.

Я ловить по ветру готов У костра остывшего Шелест улетевших годов, Отблески небывшего.

Снег мерцал. Фонари светились В паутине ветвей кругом: Юность милая, ты ли, ты ли Заглянула сейчас в мой дом? Тихим эхом былого смеха, Хмелем заворожённых встреч? Сквозь морозную темень ехать, Как мосты сигареты жечь...

Эта жизнь не по зубам Ни тебе, ни мне. Не гаси, моя судьба, Тёплый свет в окне: Пусть последним мотыльком Прямо на кровать Залетит удача в дом, Чтоб зазимовать!

Прощай — прости. Стискивать зубы Не по нутру привыкшему петь. На убыль дни. Сердце на убыль. И всё трудней шляться в толпе.

Угасают васильки В сумраке полей. Цедят время часики На твоём столе.

Отмерен срок и мечтам, и вещам.

Как по полю по заросшему Полетел белый дым. Здесь под первою порошею, Под снежком молодым. В трех берёзах затеряемся. В трёх стогах, в трёх соснах. Пусть ничто не повторяется: Ни кураж, ни весна.

Глаза у судьбы стальные и ясные, Забудусь на миг — и удар пропущу. Дряхлею, грущу, трепыхаюсь и пьянствую - Ложатся стихи камнями в пращу.

Едкой злобой приправлена круто жизнь, Разобщенностью и тюрьмой. Крепче зубы сжать, прохрипеть: держись, Этот ветер пока ещё мой. И реальность чудовищней снов бомжей, И жирует во всю жлобьё. Только этих звёзд не отнять уже, Только небо — до смерти моё.

Выбери тропку себе по вкусу. Если есть деньги и ты не старый, Несколько сёл, — выбирай любое. «Всё включено» уже: дурь, водяра, От групповухи до мордобоя.

До тепла дожили, На год постарели. Пыль автомобили Гонят по апрелю. Беды нас трепали, Чувства жгли. Воробьи купались в пыли.

Суетны дни, бесконечны мельканья лиц. Книги, стихи — лишь для бедной души обновки. Мне ведь давно понятнее писк синиц, Чем разговор подростков на остановке.

Я забываю, как пахнет печной дымок, Как на заре петух зазывает утро. Странное чувство вины одолеть не смог; Будто не сделал того, что обещал кому-то.

Ты скажешь: была — не была. Я ж помню — была и не раз. Там юность сиренью цвела Во всех палисадниках, в нас. Ты скажешь: быльем поросло. И правда — бурьяны одни. Я бережно, как под стекло, Сложил те далёкие дни.

Счастье было в его ожиданье, В клочьях летней зари на ветках, В том, что стало уже преданьем, Чем-то призрачным и заветным. Вот и ладно: душа согрета, И здоровы родные люди. Нынче счастье, должно быть, в этом А другого — уже не будет.

Эта слабая, тёмная, липкая власть. Эта жизнь за гроши, что горбом заработаны. И душа, как болезнь, И стихи как напасть.

Апокалипсис длится, его мы сейчас Наблюдаем в режиме реального времени.

А души, что они такое? Неверный, слабый лёгкий дым, Круженье мошек над рекою; Всё, что даётся молодым На весь такой недолгий срок; То, что читаем между строк Любимых книг; и нет предела, И нет начала и конца.

Про тёплый взгляд, Про зыбкий свет, Про то, чего в помине нет, Про то, чего и не бывало, Про то, чему верна душа, У запылённого вокзала Мы толковали не спеша.

Знаешь, с годами еще больней: Жизнь мимолетна, и пуст эфир, С каждым оставшимся на войне Умер огромный мир.

И опять — поезда, и опять не успею Долюбить и домыслить, Шёпот ветра дослушать. Лишь промозглая тьма частым дождиком сеет Средь пугливых груздей и притихших волнушек.

Мы поздние, задумчивые дети Едва живых советских деревень. Мы помним, как вздыхает сонно ветер, Запутавшись в некошеной траве. Теперь с годами все трудней поверить, Что в захолустье, где мы все росли, Ещё не запирались в избах двери И не было заброшенной земли.

Белесоватого от жары. Голого неба свет. Мир устремляется в тартарары, Длится тоскливый бред. Носят по пригородам ветра Мусорный пёстрый прах, Да погребально звенит жара В русских пустых полях. Мечется в пламени: дон-дон-дон - За хуторком — село. Что пепелищу-то Армагеддон? - Хоть бы не рассвело.