Мкртич Нагаш

Не избежать и мне сего удела: Душа моя отринется от тела И пустится в тот страшный, без предела Далекий путь неведомо куда. Обступят душу сонмы бесов разных, Ужасных сутью, ликом безобразных, Еще страшней сомнений тех опасных, Что бесы мне внушали иногда. Душа моя окажется в их власти, Сулящей ей лишь беды и напасти, И душу раздерут мою на части, Чтоб ей пропасть, исчезнуть без следа. Те бесы с адской злобою во взгляде, Начнут огонь вздувать и крючья ладить, Кружиться станут спереди и сзади, Повсюду — слева, справа — вот беда! В том мире тесном, мире помрачневшем Придется худо душам отлетевшим, Стыдом отягощенным, многогрешным, Не ждавшим в жизни Страшного суда. И, проявив бесовское старанье, Припомнят бесы все мои деянья И станут мне готовить наказанье, Для коего и брошен я сюда. Но перед тем как дьявол завладеет Моей душой, как телом Моисея, Быть может, скажет ангел, мрак рассея: «Господь его прощает навсегда!»

Счел господь нас достойными кары, Тяжки божьей десницы удары. Смерть забыла — кто юный, кто старый, Полыхают повсюду пожары. Ах, как жаль, что пришло это горе, - Разлученным не свидеться вскоре. Гибнут гоноши, тонут, как в море, Стынут слезы у женщин во взоре. Ангел смерти мечом своим длинным Сносит головы жертвам невинным, А они, как цветы по долинам… Стонет мать над загубленным сыном. Кто опишет несчастия эти? Худших зол не бывало на свете, На порогах родительских дети За ничто погибают в расцвете. Войте, жалуйтесь: днесь и вовеки Надо зло умертвить в человеке, Плачут горы, деревья и реки, Мудрецы на земле, что калеки. Пали воины — цвет молодежи, Те, кого обожали до дрожи, Те, чьи брови на арки похожи, Огнеглазые в куртках из кожи. И диаконы, что ежечасно Пели богу хвалу сладкогласно, Смерть вкусили. Роптанье напрасно, Лишь в могиле лежать безопасно. Страшный суд совершается ныне, Но заступника нет и в помине… Черный ангел уносится в дыме С новобрачными, а не седыми. Некий юноша, шедший на муку, Плакал, с жизнью предвидя разлуку, Был бы рад он хоть слову, хоть звуку, Но никто не подал ему руку. И сказал он: «Тоска меня гложет, Смерть состарить до срока не может, Я — зеленая ветка, — быть может, Кто нибудь уцелеть мне поможет. Мне не в пору могила-темница, Сто забот в моем сердце теснится, Сто желаний запретных толпится, Лучше б дома мне в щелку забиться!» И к отцу он воззвал: «Ради бога, Помоги мне прожить хоть немного, Мне неведома жизни дорога, Злая смерть сторожит у порога!» Горько молвил отец: «Вот беда-то, - Ни скотины на выкуп, ни злата; Мог себя запродать я когда-то, Но за старца дадут небогато». И подобно другим обреченным, Сын свалился на землю со стоном: Вспомнил детство, свечу пред амвоном, Вспомнил солнце, что было зеленым… И глаза его скорбь угасила, И исчезла из рук его сила, И лицо словно маска застыло, Неизбежною стала могила. Тут и молвил он: «Отче и братья, Лишь молитвы могу с собой взять я, Умоляйте же все без изъятья, Чтоб господь растворил мне объятья». А потом, отдышавшись немного. Стал просить он служителей бога; «Помолитесь и вы, чтоб дорога Довела до господня порога!» Я епископ Нагаш, раб единой, Видел сам все страданья Мердина, Слышал сам его жителей стоны, Шел сквозь город в печаль погруженный. По большому армянскому счету, Год стоит у нас девятисотый. Приказал я молиться причету, Позабыл про иные заботы.

— Я умоляю: слово «странник» Ты всякий раз не повторяй. В чужом краю скорбит изгнанник, Хоть этот край кому-то рай. Несчастный странник, словно птица, Которой к стае не прибиться, Пока она не возвратится В свой отчий, в свой любимый край. — Не убивайся, бедный странник, Минуют тяжкие года, Не навсегда твое изгнанье, Не навсегда твоя беда. Молись, господь тебе поможет, На родину вернет, быть может, Чтоб ты забыл по воле божьей Чужие эти города. — Я всех молю о состраданье, Шепчу: «О боже, пощади!» Чернее самого изгнанья Лишь сердце у меня в груди. И от былых воспоминаний Лишь множатся мои страданья, И стеснено мое дыханье, И нет просвета впереди! — Не причитай, не плачь, изгнанник, Не победишь слезами зло. На свете ни одно страданье От причитаний не прошло. От громогласного стенанья Не исполняются желанья, И никого еще рыданье В родимый край не привело! — Изгнаннику повсюду горе, С бедой смирился он давно. Он никогда ни с кем не спорит, Ему надежды не дано. В толпе чужих он горе прячет, Для них он ничего не значит. Кровавыми слезами плачет, Все перед ним черным-черно! — Увы, родимого предела Для смертных нету под луной, Мы странники на свете белом, Не на земле наш дом родной. Но так живи в своем изгнанье, Чтобы за все твои деянья Ты новых не обрел страданий В отчизне нашей неземной.

От века и до наших дней любому злу в судьбе земной Тупая жадность — лишь она — была единственной виной. У жадного и бога нет, апостол говорит святой{*}, Того он бога признает, под чьей находится пятой. Он — хищный волк. Его закон: людскую кровь пускать рекой. Он пьет, но кровью никогда не насыщается людской. Хоть и богат и властен он, но по природе он такой: Всех обездолить норовит, все захватить своей рукой. Все, все — и драка, и тоска, и зависть, и ночной разбой, Проделки шайки воровской, — все из-за жадности людской. Клятвопреступники, лжецы, кричащие наперебой, От веры отошли святой, — все из-за жадности людской. Один болтается в петле, другой сидит в тюрьме сырой, А те пропали с головой, — все из-за жадности людской, Цари садятся на копей, цари воюют меж собой, Гоня покорных на убой, — все из-за жадности людской. Чтоб увести народы в плен, проходят вихрем над страной, Ровняют города с землей — все из-за жадности людской. Один поднялся на отца, братоубийцей стал другой, У них святое под ногой, — все из-за жадности людской. В католикосы лезет всяк, кто в беззаконии герой, Пролез в епископы иной, — все из-за жадности людской. С епископом развратник пьет — и властью наделен мирской За мзду монетой золотой, — все из-за жадности людской. Архимандритов новых рой во всем плетется за толпой, В прилавок превратив налой, — все из-за жадности людской. Монахи, бросив монастырь, по селам шляются толпой: Забудь молитвы! Песни пой, — все из-за жадности людской, А иереи — за дубье! Тот — с окровавленной щекой, А тот — с припухнувшей губой, — все из-за жадности людской. Нагаш, ты — пленник суеты, следи всечасно за собой; Немало этого добра и ты имеешь, как любой.

О братья, в мире все дела — сон и обман! Где господа, князья, царя, султан и хан? Строй крепость, город, иль дворец, иль бранный стан Все ж будет под землей приют навеки дан. Разумен будь, Нагаш, презри грехов дурман, Не верь, что сбережешь добро: оно — туман; Стрелами полный, смерть для всех несет колчан, Всем будет под землей приют навеки дан. Мир вероломен, он добра нам не сулит; Веселье длится день, потом вновь скорбь и стыд. Не верь же миру, он всегда обман таит, Он обещает, но дает лишь желчь обид. Тех, обещая им покой, всю жизнь томит; Тех, обещав богатство им, нуждой язвит, - И счастье предлагает всем, ах, лишь на вид, Уводит в море нас, где бездн злой зев раскрыт. Проходят дни; вдруг смертный день наводит страх, И света солнца ты лишен, несчастен, наг. Ах, отроки! Ваш будет лик — истлевший прах, Пройдете вы, как летний сон в ночных мечтах. Знай, раб, что и твоя любовь — лишь тень во днях. Не возлюбляй же ты мирских минутных благ. Не собирай земных богатств, с огнем в очах: Одет и сыт? Доволен будь! Иное — прах! Трудись и доброе твори, бедняк Нагаш! Свои заветы чти: другим пример ты дашь! Поток греха тебя, пловца, унес, — куда ж? И, благ ища, стал не добра, но зла ты страж!