Николай Давидович Бурлюк

Как после этого не молвить, Что тихой осени рука Так нежно гладит паука, Желая тайный долг исполнить, Как после этого не вянуть Цветам и маленькой траве, Когда в невольной синеве Так облака готовы кануть. Как после этого не стынуть Слезами смоченным устам, Когда колеблешься ты сам, Пугаясь смерти жребий вынуть.

И опустевшие поляны Не поят яркость облаков, Зажили огненные раны Небесных радужных песков. Ушел садовник раскаленный, Пастух угнал стада цветов, И сад ветрил опустошенный К ночной бездонности готов.

Как станет все необычайно И превратится в мир чудес, Когда почувствую случайно Как беспределен свод небес. Смотрю ль на голубей и галок Из окон дома моего, Дивлюся более всего Их видом зябнущих гадалок. Иль выйду легкою стопой На Петербургский тротуар Спешу вдохнуть квартир угар. Смущаясь тихою толпой.

Я изнемог, и смутно реет В пустой груди язык чудес… Я, отрок вечера, вознес Твой факел ночь, и он чуть тлеет, Страдальца взор смешно пленяет Мои усталые глаза. - Понять могу ли, егоза, Что уголь не светя сгорает; Я зачарованный, сокрытый Я безглагольно завершён, - Как труп в непобедимый лен, - Как плод лучом луны облитый. Я, ни юродивый ни льстивый, Смыкаю перед тьмою взор И, подходя к подошвам гор, Хочу обуться торопливо.

Запоминай в пути приметы: На поле утренний туман, А в полдень туч перистый стан. А ввечеру огонь кометы.

В глубоких снах. Меня прельстила Прозрачным взглядом синих льдов И маленький цветок носила Под говор медленных годов, Теперь же я и сух и пылен В гербариях полночных лиц Твою тропу ищу бессилен На улицах пустых столиц.

И если я в веках бездневных На миг случайно заблужусь, Мне ель хвоей ветвей черевных Покажет щель в большеглазую Русь.

Я осужден последним отпаденьем Чреватостью несбыточных часов И жизнь искомканных дней бденьем Не заглушит безумный, дикий зов. На день, кидаю детские отравы, Смущенья полуночных снов, - Под солнца смех серебрянные травы Не вызовут нескромных слов. - Но как луны и солнца свет прощальный Сдвоятся голубым огнем И как взнесется свод зеркальный И отражения свеч в нем, - Я, как участник Дионисий, Помчусь по пахоте полей, Слежу повсюду запах лисий И он мне женского милей, И как испуганные птицы За мною ринутся часы: Забыт и стонный шум столицы Забыт и смертный шум косы.

Я вновь живу как накануне чуда. Дней скорлупой пусть жизнь мне строит козни; Печалей, радостей бессмысленная груда — Мне только плен коварнопоздний. Но чую разорвется пленка И как птенец вторично в мир приду, И он заговорит причудливо и звонко Как Пан в вакхическом бреду.

Я мальчик маленький – не боле, А может быть, лишь внук детей И только чувствую острей Пустынность горестного поля.

Мы воду пьем — кто из стакана, А кто прильнув к струе устами, В пути и в хижине желанна Она прозрачными перстами. Весной – разлившейся рекою Гнет затопленные деревья, И, изогнувшись за лукою Стремится непреклонность девья. Мы воду пьем – кто из стакана, А кто прильнув к струе устами Среди весеннего тумана Идя полночными брегами. Не видно звезд, но сумрак светел Упав в серебряные стены. В полях наездницы не встретил Лишь находил обрывки пены. Но сквозь туман вдруг слышу шепот И вижу как, колебля иву, Струя весны, забывши ропот. Несет разметанную гриву.

Из равнодушного досуга Прохваченный студёным вихрем Площадку скользкую вагона Ногою судорожною мину, И ветви встречные деревьев, Взнеся оснеженные лица, Низвергнутся в поляны гнева, Как крылья поражённой птицы.

С легким вздохом тихим шагом Через сумрак смутных дней По равнинам и оврагам Древней родины моей, По ее лесным цветам, По невспаханным полям, По шуршащим очеретам, По ручьям и болотам, Каждый вечер ходит кто-то Утомленный и больной В голубых глазах дремота Греет вещей теплотой. И в плаще ночей широком, Плещет, плещет на реке, Оставляя ненароком След копыта на песке.