Сергей Шелковый

Думы с утра – высоки и легки, словно из юности что-то воскресло.

Мне не прийти к тому, о чем радел, - ни в многокнижье, ни в четверостишье. Предел – внутри самих вещей. Предел – неразличим...

Сине-пепельный жук в дымно-розовом пьян тамариске. И светим, и неярок подёрнутый влагою май. Акварели мазок, с побережья обрывок записки: «Приезжай на неделю, у моря лачугу снимай». Ещё жив старикан, отставной пехотинец и плотник. И за тыщу-другую вконец измельчавших рублей по стакану нальёт, про наяд напоёт, греховодник, и сиреневый сумрак сгустится и станет теплей.

В душе светло и одиноко, как ясной осенью в лесу. И всё своё с собой несу - уже без лишнего упрёка. Над поредевшей голой чащей спокоен край небес и пуст. И в алых каплях — колкий куст, шиповник, сто сердец дарящий...

Июль ничем не омрачая, шли дни, прозрачны и длинны, и снились краткими ночами огромные цветные сны.

Никого ни о чём не проси, за пожухлую быль не цепляйся - за кривое железо оси в околесице дробного пляса. Жаль чего? Разве радужных пчёл на пиру травяного июня да сверчка во хмелю маттиол в голубом молоке полнолунья?

Позволь любить тебя, пока ты мал. Я знаю — позже будет нам труднее избегнуть эгоизмов ахинеи... Я знаю это, потому что знал.

Пищат птенцы породы воробьиной в расщелинах краснокирпичных стен. Июнь пропах дождями и малиной и вымыл блюдца всех телеантенн. Хлебнув вина из разгуляйской чаши, от юной захмелеешь красоты. Взметнулось солнце выше белой башни, чтоб выплеснуть любовь на все цветы.