Шодерло де Лакло

Во мне то хорошо, что достаточно указать мне на допущенною мною ошибку, — и я не успокоюсь, пока всего не поправлю.

Не забавно ли, в самом деле, утешать и за и против и оказаться единственным пособником двух совершенно противоположных устремлений? Вот я и уподобилась божеству; слепые смертные обращаются ко мне с совершенно противополжными пожеланиями, а мои непоколебимые решения остаются неизменными.

Полезно приучать к сильным переживаниям того, кого предназначаешь для жизни, полной приключений.

Письмо мне диктовали самолюбие и дружба, а оба эти чувства болтливы.

Не подумайте, что вы прощены: мне просто некогда.

Имея привычку владеть своим голосом, легко придаешь ему чувствительность, а к этому добавляется уменье легко проливать слезы. Взгляд горит желанием, но оно сочетается с нежностью. Наконец, при некоторой бессвязности живой речи легче изобразить смятение и растерянность, в которых и состоит подлинное красноречие любви.

Труднее всего в любовных делах — это писать то, чего не чувствуешь. Я имею в виду — правдоподобно писать: пользуешься ведь всё одними и теми же словами, но располагаешь их не так, как следует, или, вернее сказать, располагаешь их по порядку — и всё тут. Перечитайте своё письмо: оно написано так последовательно, что каждая фраза выдает вас с головой.

У меня и без того достаточно причин жаловаться на любовь...

Прежде чем помышлять о мести за эту женскую хитрость, позаботимся о способах обратить ее себе на пользу.

Да вы-то разве не испытываете унижения? Вы пытаетесь обмануть его, а между тем он счастливее вас!

Я бы без конца смотрела на него, если бы не боялась встретиться с ним взглядом: каждый раз, как это случается, я совершенно теряюсь; мне словно больно, но это ничего.

С каких это пор двигаетесь вы черепашьим шагом и окольными путями? Друг мой, чтобы добраться до цели, надо мчаться на почтовых и по большой дороге!

Только сейчас я заметила, что уже три часа утра и что, собираясь нацарапать несколько слов, я написала целый том. Такова прелесть доверительной дружбы.

Вы уже стали несмелым рабом; почему бы не стать влюбленным воздыхателем?

Я так говорю, потому что вы явно влюблены. И говорить с вами иначе — значило бы предать вас, скрывать от вас то, чем вы больны.

Уж не дуетесь ли вы на меня, виконт? Или вы умерли?

Эта женщина, вернувшая вам иллюзии юности, вернет вам скоро и ее смехотворные предрассудки.

Пусть она верит в добродетель, но пусть пожертвует ею ради меня.

Эта женщина неизменно очаровательна: преклонный возраст не повредил ей ни в чем — она сохранила всю свою память и жизнерадостность. Пусть телу ее восемьдесят четыре года, душе — не более двадцати.

Вы говорите, что лицо ее лишено выражения? А что ему выражать, когда сердце ее ничем не затронуто?

Любовь, ненависть — выбирайте, что угодно: всё спит под одной крышей. И вы можете жить в двойном обличье — одной рукой ласкать, а другой наносить раны.

Женщина, согласившаяся говорить о любви, вскоре кончает тем, что заражается любовью или, по крайней мере, ведёт себя так, как если бы была увлечена.

Любовным же тайнам свойственна особая хрупкость: их нельзя отдавать на волю ветра. Если их порою и выпускаешь на свет божий, за ними все же надо присматривать; надо, если можно так выразиться, своими глазами проследить за тем, как они войдут в новую свою обитель.

... чувство это мучительно, когда оно не разделено существом, его внушившим.

Из-за одного того, что начал спорить, не хочешь уступать. Подыскивая всё время убедительные доводы, находишь их, а потом держишься за них не столько потому, что они так уж хороши, сколько для того, чтобы не проявить непоследовательность.