Всеволод Рождественский

От наших дружб, от книг университета, Прогулок, встреч и вальсов под луной Шагнула ты, не дописав сонета, В прожектора, в ночной октябрьский бой. Сгорали дни и хлопали, как ленты Матросских бескозырок. В снежный прах, В огонь боев, в великие легенды Входила ты на алых парусах. Что пыль веков перед прищуром глаза У линз бинокля, перед языком Ночных атак и точного приказа, С сердцами говорящего, как гром! В нем дем блеск и свет, в нем жизни утвержденье, Огонь мечты, прозренье чертежа И лучшее твое стихотворенье, Сверкнувшее, как острие ножа. А город мой, свидетель грозной славы, Весь устремленный в светлые года, Живет в тебе, как первенец державы, Как зодчий нашей мысли и труда. И если Революция когда-то Предстанет нам, как юность, это ты, Ты, женщина, союзница бушлата, Возьмешь ее прекрасные черты!..

«Запевай, приятель, песню, что ли! Поглядишь — и душу бросит в дрожь. Не могу привыкнуть я к неволе, Режет глаз мне Каспий, словно нож. Пой, дружок! В проклятой этой соли Без души, без песни — пропадешь». И казах звенящий поднял голос. Он струился долгим серебром, Он тянулся, словно тонкий волос, Весь горящий солнцем. А потом Сердце у домбры вдруг раскололось, И широкострунный рухнул гром. Пел он о верблюдах у колодца, Облаках и ковыле степей, О скоте, что на горах пасется, Бедной юрте, девушке своей. Пел о том, что и кумыс не льется, Если ты изгнанник и кедей1.

А солдат, на пенные морщины За день наглядевшись допьяна, Трубку погасил и в песне длинной Слушает, как плачется струна, Как пчелой жужжит про Украину, Что цветами вишен убрана. Хата ли в медвяных мальвах снилась, Тополь ли прохладной тенью лег,— Сердце задыхалось, торопилось, Волосы чуть трогал ветерок, И слеза свинцовая катилась По усам солдатским на песок. Уходило солнце, длилось пенье, Гасла степь, был вечер сух и мглист. Замер и растаял в отдаленье Вздох домбры, неповторимо чист, И в ответ в казармах укрепленья Трижды зорю проиграл горнист.

Босиком на скомканной шинели, С головой, обритой наголо, Он сидит. Усы заиндевели, Брови нависают тяжело. А глаза уставились без цели В синеву, в каспийское стекло. Перед ним в ушастом малахае Кадырбай с подругою – домброй. Скупо струны он перебирает Высохшей коричневой рукой И следит, как медленно взбегает Мутный Каспий на песок тугой.

Третий день идут с востока тучи, Набухая черною грозой. Пробормочет гром — и снова мучит Землю тяжкий, беспощадным зной, Да взбегают на песок колючий Волны слюдяною чередой. Тают клочья медленного дыма... Хоть бы капля на сухой ковыль, Хоть бы ветер еле уловимый Сдвинул в складки плавленую стыль! Ничего... Гроза проходит мимо, А на языке огонь и пыль.

Пальцами слегка перебирая, Косы вихрем отпустив вразлет, Кружится на месте – золотая – И ладонью в тонкий бубен бьет. То сверкнет в полете, как стрекозы, То растет, как стебель, не дыша, И как будто рассыпает розы Шелком шелестящая душа. Кто тебя в трясины и болота Бросил, неожиданный цветок? Кто очарованием полета, Как костер, в снегах тебя зажег? Многие припомнят на привале Иль в снегах, ползя в ночной дозор, Этот угольком в болотной дали Черный разгорающийся взор. Даже мне, как вешних гроз похмелье, В шалаше, на вереске сыром, Будут сниться косы, ожерелье И бровей сверкающий излом... Там, в груди, уже не гаснет рана, И забыть никак я не могу Золотой тюльпан Таджикистана, Выросший на мартовском снегу.

Две бортами сдвинутых трехтонки, Плащ–палаток зыбкая волна, А за ними струнный рокот тонкий, Как преддверье сказочного сна. На снегу весеннем полукругом В полушубках, в шапках до бровей, С автоматом, неразлучным другом, Сотня ожидающих парней. Вот выходят Азии слепящей Гости в тюбетейках и парче, С тонкой флейтой и домброй звенящей, С длинною трубою на плече. И в струистом облаке халата, Как джейран, уже летит она... Из шелков руки ее крылатой Всходит бубен – черная луна.

Менять язык, друзей и города, Всю жизнь спешить, чтоб сердце задыхалось. Шутить, блистать и чувствовать всегда, Что ночь растет, что шевелится хаос. О, за один усталый женский взгляд, Измученный вседневной клеветою И все-таки сияющий, он рад Отдать всю жизнь — наперекор покою. Чтоб только не томиться этим сном, Который мы, не ведая названья, В ночном бреду сомнительно зовем Возвышенной стыдливостью страданья. Непрочен мир! Всем надоевший гость, Он у огня сидеть уже не вправе. Пора домой. И старческая трость Вонзается в сырой, холодный гравий. Скрипят шаги, бессвязна листьев речь, Подагра подбирается к коленям. И серый плед, спускающийся с плеч, Метет листы по каменным ступеням.

Над дымкою садов светло-зеленых, Над улицей, струящей смутный гам, В закапанных простых комбинезонах Они легко восходят по лесам. И там, на высоте шестиэтажной, Где жгут лицо июльские лучи, Качаясь в люльке, весело и важно Фасады красят, ставят кирпичи. И молодеют черные руины, Из пепла юный город восстает В воскресшем блеске, в строгости старинной И новой славе у приморских вод. О, юные обветренные лица, Веснушки и проворная рука! В легендах будут солнцем золотиться Ваш легкий волос, взгляд из-под платка. И новая возникнет «Илиада» — Высоких песен нерушимый строй — О светлой молодости Ленинграда, От смерти отстоявшей город свой.

Скрипучий голос, старчески глухой, Тугие складки клетчатого пледа, Очки и взгляд, где горьких дум отстой Приправлен острословьем домоседа. Прозрачная костлявая рука Легла на набалдашнике тяжелом, А седина, подобие венка, Сквозит уже ненужным ореолом. Но кто же он? Философ? Дипломат? Сенека петербургского салона? Иль камергер, что в царскосельский сад Спустился по ступенькам Камерона? Подернут рябью озера изгиб, Кружится лист, прохладен воздух синий. Среди подагрой искривленных лип Покорно стынут голые богини. В сырой, отяжелевшей тишине На озере, уже в туман одетом, Мечети призрак, словно в полусне, Струится одиноким минаретом. «Нет, все не то». Славянство и Босфор. Писать царям стихи и наставленья, Когда в ветвях распахнутый простор, А из Европы слышен запах тленья!

Рим строгостью его отметил величавой. Он, взвесив замысел, в расчеты погружен, На невских берегах воздвиг чертоги славы И выровнял ряды торжественных колонн. Любил он простоту и линий постоянство, Взыскательной служил и точной красоте, Столице севера дал пышное убранство, Был славой вознесен и умер в нищете. Но жив его мечтой одушевленный камень. Что римский Колизей! Он превзойден в веках, И арки, созданной рабочими руками, Уже неудержим стремительный размах. Под ней проносим мы победные знамена Иных строителей, освободивших труд, Дворцы свободных дум и счастья стадионы По чертежам мечты в честь Родины встают.

Простор Невы, белеющие ночи, Чугун решеток, шпили и мосты Василий Стасов, зоркий русский зодчий, Считал заветом строгой красоты. На поле Марсовом, осеребренном Луною, затопившей Летний сад, Он в легком строе вытянул колонны Шеренгой войск, пришедших на парад. Не соблазняясь пышностью узора, Следя за тем, чтоб мысль была светла, В тяжелой глыбе русского собора Он сочетал с Элладой купола. И, тот же скромный замысел лелея, Суровым вдохновением горя, Громаду царскосельского Лицея Поставил, как корабль, на якоря. В стране морских просторов и норд-оста Он не расстался с гордой красотой. Чтоб строить так торжественно и просто, Быть надо зодчим с русскою мечтой!

Крепостной мечтатель на чужбине, Отрицатель италийских нег, Лишь о снежной думал он пустыне, Зоркий мастер, русский человек. И над дельтой невских вод холодных, Там, где вьюги севера поют, Словно храм, в дорических колоннах Свой поставил Горный институт. Этот строгий обнаженный портик Каменных, взнесенных к небу струн Стережет, трезубец, словно кортик, Над Невою высящий Нептун. И цветет суровая громада, Стужею зажатая в тиски, Как новорожденная Эллада Над простором северной реки. В грозный год, в тяжелый лед вмерзая, Из орудий в снеговой пыли Били здесь врага, не уставая, Балтики советской корабли. И дивилась в мутных вьюгах марта, За раскатом слушая раскат, Мужеством прославленная Спарта, Как стоит, не дрогнув, Ленинград.

Преодолев ветров злодейство И вьюг крутящуюся мглу, Над городом Адмиралтейство Зажгло бессмертную иглу. Чтоб в громе пушечных ударов В Неву входили корабли, Поставил Андреян Захаров Маяк отеческой земли. И этой шпаги острый пламень, Прорвав сырой туман болот, Фасада вытянутый камень Приподнял в дерзостный полет. В года блокады, смерти, стужи Она, закутана чехлом, Для нас хранила ясность ту же, Сверкая в воздухе морском. Была в ней нашей воли твердость, Стремленье ввысь, в лазурь и свет, И несклоняемая гордость — Предвестье будущих побед.

Пламенеющие клены У овального пруда, Палисадник, дом зеленый Не забудешь никогда! Здесь под дубом Вальтер Скотта, Вдохновителем баллад, В день рожденья вы, Шарлотта, Разливали шоколад. Драматург, поэт и комик Новый слушают роман, А рука сафьянный томик Уронила на диван. Медом, сыром и ромашкой Опьяненный, вижу я, Как над розовою чашкой Свита черная струя. Чувствую – дрожит мой голос, На цезуре сломан стих. Золотой, как солнце, волос Дышит у висков моих. И пускай сердитый дядя Оправляет свой парик, Я читаю в вашем взгляде, Лотта, лучшую из книг.

Он, русский сердцем, родом итальянец, Плетя свои гирлянды и венцы, В морозных зорях видел роз румянец И на снегу выращивал дворцы. Он верил, что их пышное цветенье Убережет российская зима. Они росли — чудесное сплетенье Живой мечты и трезвого ума. Их тонкие, как кружево, фасады, Узор венков и завитки волют Порвали в клочья злобные снаряды, Сожгли дотла, как лишь безумцы жгут. Но красота вовек неистребима. И там, где смерти сузилось кольцо, Из кирпичей, из черных клубов дыма Встает ее прекрасное лицо. В провалы стен заглядывают елки, Заносит снег пустыню анфилад, Но камни статуй и зеркал осколки Всё так же о бессмертье говорят!

Оставили след свой суровые годы В морщинах, в короткой его седине, Но те же глаза сквозь туман непогоды Глядят, разгораясь в холодном огне. Быть может, и радость приходит все реже, И медлит в полете раздумчивый стих, Но он не сдается — ведь сосны все те же И та же могучая поступь у них! Пусть яростно ветры над ними несутся, Пусть давит им плечи дождливая муть, Их можно сломать, но они не согнутся, Со скрипом, со стоном, но выпрямят грудь. И, в дюны впиваясь пятой узловатой, Как мачты тугие, гудя в высоте, Несут они берег — свой парус косматый — К бессонному солнцу и вечной мечте.

Колючие травы, сыпучие дюны И сосны в закатной туманной пыли, Высокие сосны, тугие, как струны На гуслях рапсодов латышской земли. За ними взбегает Янтарное море На сглаженный ветром ребристый песок, И горькая пена в усталом узоре, Слабея и тая, ложится у ног. Склоняясь в крылатке над тростью тяжелой, С помятою черною шляпой в руке Стоит он, вдыхая вечерние смолы, На темном, остывшем от зноя песке.

Скользкий камень, а не пески. В зыбких рощах огни встают. Осторожные плавники Задевают щеки мои. Подожди… Дай припомнить… Так! Это снится уже давно: Завернули в широкий флаг, И с ядром я пошел на дно. Никогда еще ураган Не крутил этих мертвых мест,- Сквозь зеленый полутуман Расплывается Южный Крест. И, как рыба ночных морей, Как невиданный черный скат, Весь замотан в клубок снастей, Накрененный висит фрегат.

Сколько в сказках есть слов — златоперых лещей, Век бы пил я и пил из родного колодца! Правят крылья мечты миром лучших вещей, И уж солнца в мешок не упрячет Кащей, Сказка, русская сказка живой остается!

Сколько девичьих в воду упало колец, Сколько бед натерпелось от Лиха–злодея! Но вступился за правду удал–молодец. И срубил в душном логове меч–кладенец Семь голов у проклятого Змея. Что веков протекло — от ворот поворот! Все сбылось, что порою тревожит и снится: Над лесами рокочет ковер–самолет, Соловей–чудодей по избушкам поет, И перо зажигает Жар–Птица. И к алмазным пещерам приводят следы, И встают терема из лесного тумана, Конь железный рыхлит чернозем борозды, В краткий срок от живой и от мертвой воды Давних бед заживляются раны.

От дремучих лесов, молчаливых озер И речушек, где дремлют кувшинки да ряска, От березок, взбегающих на косогор, От лугов, где пылает рыбачий костер, Ты пришла ко мне, Русская сказка! Помню дымной избушки тревожные сны. Вздох коровы в хлеву и солому навеса, В мутноватом окошке осколок луны И под пологом хвойной густой тишины Сонный шорох могучего леса. Там без тропок привыкли бродить чудеса, И вразлет рукава поразвесила елка, Там крадется по зарослям темным лиса, И летит сквозь чащобу девица–краса На спине густошерстого волка. А у мшистого камня, где стынет струя, Мне Аленушки видятся грустные косы... Это русская сказка, сестрица моя, Загляделась в безмолвные воды ручья, Слезы в омут роняя, как росы.

Льется, тает холодок счастливый, Звезды и ясны и далеки. И стучат, стучат речитативы В тронутые инеем виски. Доброй ночи, милая Розина! В мутном круге ширится луна. Дом молчит. И в зареве камина Сам Россини смотрит из окна.

Доктор Бартоло в камзоле красном, Иезуит в сутане, клевета, Хитрая интрига – все напрасно Там, где сцена светом залита! Опекун раздулся, точно слива, Съехал набок докторский парик, И уже влюбленный Альмавива Вам к руке за нотами приник. Вздохи скрипок, увертюра мая. Как и полагалось пьесам встарь, Фигаро встает, приподнимая Разноцветный колдовской фонарь. И гремит финал сквозь сумрак синий. Снова снег. Ночных каналов дрожь. В легком сердце болтовню Россини По пустынным улицам несешь.

Певучим, медленным овалом Пленительно обведена, Встает виденьем небывалым Белее лилии — она. Голубки нежной трепетаньем Ее лицо окаймлено, И вся она — любви сиянье, Зарей вошедшее в окно. Должно быть, так из глуби синей Веков, клубящихся вдали, Вставал когда-то лик богини В мечтах измученной земли. Неугасимой мысли слово Она несет через эфир - Надежда века золотого С именованьем кратким: МИР, И, над волненьями вселенной Сдержав злой воли колесо, Ее, как росчерк вдохновенный, Бессмертью отдал Пикассо.