Яков Петрович Полонский

Что мне она? — не жена, не любовница, И не родная мне дочь! Так отчего ж её образ страдальческий Спать не дает мне всю ночь?

Берегись меня! — я знаю, Что тебя я погублю. Оттого что я безумно. Горячо тебя люблю!..

Поверь, не нужно быть в Париже, Чтоб к истине быть сердцем ближе, И для того, чтоб созидать, Не нужно в Риме кочевать. Следы прекрасного художник Повсюду видит и — творит, И фимиам его горит Везде, где ставит он треножник, И где Творец с ним говорит.

Если б смерть была мне мать родная, Как больное, жалкое дитя, На её груди заснул бы я И, о злобах дня позабывая, О самом себе забыл бы я. Но она — не мать, она — чужая, Грубо мстит тому, кто смеет жить, Мыслить и мучительно любить, И, покровы с вечности срывая, Не даёт нам прошлое забыть.

Мой костёр в тумане светит; Искры гаснут на лету... Ночью нас никто не встретит; Мы простимся на мосту. Ночь пройдет — и спозаранок В степь далёко, милый мой, Я уйду с толпой цыганок За кибиткой кочевой. На прощанье шаль с каймою Ты на мне узлом стяни: Как концы её, с тобою Мы сходились в эти дни. Кто-то мне судьбу предскажет? Кто-то завтра, сокол мой, На груди моей развяжет Узел, стянутый тобой? Вспоминай, коли другая, Друга милого любя, Будет песни петь, играя На коленях у тебя!

Не нужны Божьим небесам Явленья призрачные... Вечность - Одно спасёт и сохранит, - Божественную человечность. Земля земную втянет плоть, - В мрак унесет её химеры, - Одна бессмертная любовь Нам оправдает силу веры. Но вера скудная моя Могучих крыл не отрастила: Страшна ей вечность впереди И омерзительна могила.

Я ль первый отойду из мира в вечность — ты ли, Предупредив меня, уйдёшь за грань могил, Поведать небесам страстей земные были, Невероятные в стране бесплотных сил! Мы оба поразим своим рассказом небо Об этой злой земле, где брат мой просит хлеба, Где золото к вражде — к безумию ведет, Где ложь всем явная наивно лицемерит, Где робкое добро себе пощады ждёт, А правда так страшна, что сердце ей не верит, Где — ненавидя — я боролся и страдал, Где ты — любя — томилась и страдала; Но - Ты скажи, что я не проклинал; А я скажу, что ты благословляла!..

К поэзии чутьё утратил гордый век: В мишурной роскоши он ищет наслажденья, Гордится пушками — боится разоренья, И первый враг его — есть честный человек.

Помрачился свод небесный, И вверяясь кораблю, Я дремлю в каюте тесной… Закачало – сплю. Что же делать? Что могу я? И, вверяясь кораблю, Вновь я лег и вновь дремлю я … Закачало – сплю. <...> Что же делать? Будь что будет! В руки бога отдаюсь: Если смерть меня разбудит - Я не здесь проснусь.

Поднимают бурю не мои ли страсти? С бурями бороться не в моей ли власти?

Быть может, знать добро не значит зла не видеть, Любить — не значит тосковать... Что искренно нельзя и тьмы возненавидеть Тому, кто сам не мог сиять...

Каждый себя самолюбьем измучил, Каждому каждый наскучил.

И зол он на звезды – что с неба глядят, Как люди глядят – а помочь не хотят.

... Что безумный произвол свобода свяжет, Что любовь прощеньем свяжет грех, Что победа мысли смертным путь укажет К торжеству отрадному для всех...

Ожесточила ли тебя людская тупость, Иль повседневная сует их кутерьма, Их сердца старческая скупость, Или ребячество их гордого ума: - Вся эта современность злая, Вся эта бестолочь живая, Весь этот сонм тиранов и льстецов. <...> Но, друг, мы и в глуши не перестанем злиться И к злой толпе воротимся опять. Не говори мне, что природа — мать: Она детей не любит одиноких, Ожесточенных, так же как жестоких, Природа не умеет утешать. И ничего не сделает природа С таким отшельником, которому нужна Для счастия законная свобода, А для свободы — вольная страна.

Не кричит ли миру о союзе кровном Каждого ребенка первый крик?

О чем задумался? Бери перо, пиши: В твореньях нет творца, в природе нет души. Твоя вселенная броженье сил живых, Не бессознательных, — творящих, но слепых.

Он пишет — век идёт; он кончил — век проходит. Сомненья вновь кипят, ум снова колобродит, — И снова слушает бедняжка-человек, Что будет диктовать ему грядущий век…

... Или вы еще не знаете, что мы Легче веруем под музыку цепей Всякой мысли, выходящей из тюрьмы.

С вавилонского столпотворенья И до наших дней — по всей земле Дух вражды и дух разъединенья Держат мир в невежестве и зле. Люди на людей куют во мраке цепи, Истина не смеет быть нагой.

Поневоле он замолк передо мной - И я должен поневоле замолчать. Он страдает, оттого что есть семья - Я страдаю, оттого что слышу смех. Но что значит гордость личная моя, Если истина страдает больше всех! Нет борьбы — и ничего не разберешь - Мысли спутаны случайностью слепой, - Стала светом недосказанная ложь, Недосказанная правда стала тьмой.

Ночь смотрит тысячами глаз, А день глядит одним. <...> Ум смотрит тысячами глаз, Любовь глядит одним.

Наука ль, озарив рассудок мой, понудит Сонливые умы толкать на верный след! <...> Покоя ль ожидать! — но там, где наши силы Стремятся на простор и рвутся из пелён, Где правды нет ещё, а вымыслы постылы, — Там нет желанного покоя вне могилы, Там даже сон любви — больной, тревожный сон.

Случайность не творит, не мыслит и не любит, А мы — мы все рабы случайности слепой, Она не видит нас и не жалея губит; Но верит ей толпа, и долго, долго будет Ловить её впотьмах и звать её судьбой.

И в праздности горе, и горе в труде! Откликнитесь, где вы, счастливые, где?