Джио Россо

Выпито лето одним глотком. Август. Последний день. Руки, испачканные песком, к рыжим лучам воздень.

Можно тебя приучить к себе и приручить тебя? Мнению, обществу и судьбе бросить в лицо снаряд. Делать лишь то, от чего в груди будет пылать пожар, юными, смелыми обойти весь необъятный шар.

А ты, дружище, ещё дитя, не ровня тяжести вековой. Запомни: всё на земле — пустяк, пока ты жив и стоишь прямой.

Так замечательно быть для всех, одним за всех, за тебя — никто. Ты отгоняешь, как муху, смех, предпочитая лежать пластом.

Вокруг отличнейший антураж: промозглый ветер, противный дождь. И кожа щёк до того бела, что мнится, тронешь — как лист прорвёшь.

Смотрящим на то, как в костра дым и чад врезаются мотыльки. Горячим, горящим, влюблённым в тебя — запомни меня таким.

Можно тебя на короткий вдох, выдох, мурашек бег? Время плести из мгновений-крох, стряхивать с шапки снег.

Даже если бы ты создана, ветром, пеплом, порохом, бурей в пустыне, островом, океаном, планетой, городом, той, никогда не любившей меня — я бы любил тебя.

И если когда-то, спустя десять зим, ты встретишь меня в толпе, найдешь меня серым, безликим, пустым, ушедшим в чужую тень, схвати меня крепко, сожми воротник, встряхни меня за плечо, скажи, что я трус, неудачник и псих, брани меня горячо. Заставь меня вспомнить ночной океан, рассветы, ромашки, джаз. Прижми свои губы к холодным губам, заставь меня вспомнить нас.

А ты идешь, твой нос укутан в шарф, и каблуки сбивают лёд с асфальта. И я срываюсь вслед, ускорив шаг, осатаневшей и голодной тварью.

И как теперь смотреть в твои глаза покрытые янтарной рыжей крошкой?

Так съешь меня, и выпей, и сожги, и расскажи об этом своим детям, Что в прошлом был один такой дебил, и он любил, и он же был в ответе за зацелованную кожу век и красные следы на голой шее. Что это был ужасный человек, похожий на затравленного зверя.

Моя любовь умеет убивать. Прости, что не сказал об этом раньше. Когда вжимал в скрипучую кровать и целовал покусанные пальцы.

Кафельный пол, на стенах трещины, тусклый, мигающий свет. Я буду любить тебя, даже если даже если тебя нет.

Даже если бы ты не была моей, подневольной, рабыней, чей-то женой, подарившей ему дочерей, сыновей. Обезумевшей, слабой, смертельно больной, собиравшей в ладони искры огня - я бы любил тебя.

Моя любовь тягучая, как мёд, и сладкая, и горькая, и злая. Она тебя когда-нибудь убьет, уже сейчас немного убивая.

Я одержим, и болен, и простыл, в изгибе твоей шеи грею губы. И те слова, что в общем-то, просты, цепляются за стиснутые зубы.

Взлетают в небо дети птичьих стай. Я был когда-то так же беззаботен. Моя любовь умеет убивать. Твоя — сжигать. А значит, мы в расчете.

Ты знаешь, Мэри, есть истина в вине и теле, религии и постели. Но я отыскал в тебе. И пусть сегодня другой одеяло грею, но спят мои злые звери, тебя видя в каждом сне.

Лунное море вливается в уши: «Слушай, мой мальчик, внимательно слушай - Бог дал тебе совершенную душу, не позволяй ее портить и рушить».

Вот бы сломать все земные законы - за горизонт, к Кассиопее. Пусть ты один из миллионов. Но миллионы тебя не заменят.

Тесно в пределах этого мира. Ночью ты слышишь звуки прибоя. Сквозь монолитные стены квартиры в дом забирается лунное море.

Тучи на небе, но солнце в кармане, звякает тихо медной монеткой. Ты — заплутавший космический странник. Звезды висят на рябиновых ветках.

Музыка ветра в стеклах оконных. Но исполнитель не виден, не слышен.