Настя Мацуга

Недопитые вина, письма давности лет двадцати, Мешки с книгами — это твой чердак. Половицы в пыли, цена всему прошлому — лишь сантим, Ты же платила временем, рассыпая под ноги табак.

С ног на голову, с головы на ноги, Улыбка твоя оббивает мои пороги. Я спать не могу ночами зимними, Подойди ко мне. Успокой. Обними.

Я в мире своих иллюзий, а в мире моем сплин, Строю шаткие замки, смотря на них сквозь камеру-обскура. Вокруг меня стоит сотня мин, На то, что в голове моей, стоит цензура.

И приносить мне счастье в разы сложней, чем наносить мне боль.

Память наша — веревки, что не дают рукам тянуться ввысь. Вы помните голос и запах, но не помните лиц.

Вы можете писать стихи или даже письма, Но вряд ли Вас кто-то услышит. Люди ничего не замечают в своей жизни, Вы, например, замечали тех, что рядом с Вами еле дышат?

Почему на седовласых нет времени хоть у кого-нибудь из толпы? Почему их слезы ничего не значат? Когда-нибудь таким можешь стать и ты, Вспоминать невольно будешь, как за руки держались, Как среди ночи кто-то накрывал и прижимал к себе, Как обнимались и громко смеялись, И плевать было: как, когда, где. Почему никто не замечает, как старики плачут, И несут на могилку цветы?! Слезы не ценятся. Слезы ничего не значат. Кроме пустоты.

Вошло уж в привычку рассветы встречать, Когда сон так воздушен и вязок, А плечи озябли от воздуха зимнего омута, И сил не хватало, чтобы просто закрыть глаза.

Когда людям плохо, им нельзя верить, Ложь их — лишь пепел, что после оставил пожар.

Я в Вас не влюблена, простите, право, Держать Вас за руку мне не по нраву, Смотреть в глаза и видеть преклоненье, Как жалко: Вы передо мною на коленях, Да не услышите взаимности в словах, Назад три шага впопыхах - Все, что Вам узреть придется.

На улице холодно: прячу руки в карманы, поднимаю выше воротник пальто. Боль по нервам бьет в голову, а дома не ждет меня никто и ничто.

Послушайте! Да, вы! Вы ведь любили, прав ли я? В глазах у вас пуды холодной боли. Будь ваша воля, вы бы вымыли солеными волнами всю память насквозь. А глаза красивые, помню, светились, горели и поджигали все, что вокруг было. Но волны смыли /пытались — не до конца удалось/ те искорки. Искорки, лучики, огоньки...взгляды. /Поздравляем, вы прошли все круги ада./

Счастье обычно омыто слезами, Душевною болью, покрытою кровью, Уже почему-то чужими словами, Уже почему-то чужим хладнокровием. Все знают, что счастье не купишь за грош, Все знают, что счастье равно всей той боли, От коей недавно могло бросить в дрожь, А может в объятия вина и пистоля.

Если верить Бегбедеру, то именно 3 года живет любовь. После этого ее вешают в угол шкафа на вешалку. Это чтоб открыв дверцу, любовь однажды упала, Заставив с новой скоростью колотиться сердце. Тук — тук, кто тут?

Мы сами берем в руки кисти, Краски масляные, гуашевые или легкую акварель. Мы сами рисуем линии жизни, превращая яркие кляксы то в горчицу, то в карамель.

Сказать «спасибо» людям, что причиняют боль, Что день за днем в глаза не смотрят, Что всю меня на части рвут молчаньем. Сказать «спасибо» вам, я вас читала поперек и вдоль, Вы — между строчек. Я вам вино лила в ладонь, А вы мне ртуть. Я между нами ставлю запятые, Вы ставите точки. Страницы со мной в вашей книге выдраны с клочьями, Мои бережно склеены. Я из ваших точек вырисовываю многоточия, Кто знает, будет ли продолжение нашего, книги нашей. Ну а пока сказать «спасибо» людям, что причиняют боль. Я буду ждать звонков и писем. Сегодня, завтра, Но вряд ли так будет всегда. Сюжет всей книги так зависит от тех бесед, длиной в 00:00.

Вы в каждое слово подсыпаете яд, Но мы же все знаем, что яд меня не излечит.