Виктория Роа

Все твердят, что мол сын – гордость отца. Я тоже придерживался этой позиции, но потом, как-то жизнь начала расставлять череду событий по-своему. Моя жена говорит, что беременна, ее гинеколог отводит меня в сторону и улыбаясь протягивает снимок с УЗИ. Я держу в ладони небольшое изображение эмбриона, и медсестра тихо шепчет мне «Это девочка». Я в замешательстве, ибо гордостью-то сынишка должен быть. Хочу угрюмый, а время постепенно идет. Схватки супруги, ее крики, просьбы остаться рядом, не бросать. я держу ее за руки, и чувствую, как они начинают потеть. Она кричит, врачи просят ее тужиться и не бояться. Слышится первый крик младенца, и акушер кладет нежное дитя ей на грудь. У меня на глазах слезы, а жена просит меня не плакать, говорит, что не бойся, мол, мы родим сына, а я целую ее. С глаз текут слезы, и я держу эту маленькую ладошку в своей. Дочь. Моя старшая дочь.

Тихая дорога, и мне даже не по себе. Не должна автотрасса быть тихой, иначе какая это трасса?

Сердцем чувствовала, что внутри нее зародилась новая жизнь. Она обрела смирение перед Господом и приняла свою участь, как должное. Бог дал ей шанс исправить грехи, и она не упустит его. Не упустит, даже если ей будет стоить это жизни.

Она носила под сердцем императорского ребенка. Каждый божий день она писала свою исповедь, каждую минуту благодарила Бога за обретенное спокойствие и мир в ее печальном сердце, но она боялась вечера.

Мой дорогой, мой родной, мой самый лучший мужчина, папа. Я снова пишу тебе свои исповедальные строки. Прости меня, что я так откровенна с тобой, но я решила, что Франция однажды заговорит мое имя. Знаешь, а ведь я беременна и это странно. Не знаю, что должна чувствовать женщина, когда внутри нее жизнь. Что чувствовала мама? Хотя, откуда ты можешь знать. Каждый день я хожу в церковь, и прошу у Бога смелости, решимости. Ты знал, что свита Наполеона Второго презирает его, как бродячую собаку презирают императорские псы? Знаешь, папа, сейчас так много изменилось: и нравы, и понятие морали, и только те, кто так свято чтит старину, помогают мне. Надеюсь, что мы однажды встретимся вновь.

Страстные ночи в покоях императора, вкуснейший поцелуй властных губ и шепот его голоса с разными комплиментами – наслаждение, которое могли вкусить лишь избранные самим императором.

Возможно, мне и стоит проявлять к нему легкость и не обращать внимания на всякое его нестойкое поведение, но мне, лично мне, дико обидно, что такой мужчина, как Йен прогибается под всяких там дяденек. Самое смешное, что когда мне было пятнадцать, то я была безумно в него влюблена. Ну, или просто находила его дико сексуальным. Ну а что? Он сплошная гора мышц, красив на лицо, да и характер у него был что надо, а сейчас? А сейчас все портит его характер.

Для его типа человека, улыбка – легкая форма мягкости и не совсем идущая черта для суровой личности. К слову, я вообще считаю, что улыбка для брутальных мужчин визитной карточкой быть просто не может, но многие думают, что улыбка вызывает доверие, но лично я хочу спросить: «А не дурачок ли ты, дружок?».

Пришлось заварить кофе, ибо время всего ничего, а каких-то три ночи, и моя проблема в том, что если я проснулась, то я буду бодрствовать, но не усну, а буду мучиться до вечера, и что поделать, но такова моя натура. Жаворонок или сова? Контуженая птичка.

У Анжелики интересный голос. Чуть низковатый для женщины, но с легкой хриплой ноткой, которая нравится мужчинам. Возбуждает он их.

— Я вижу, что Вы, мой дорогой, в полном расслаблении и бодром духе. — Пьер занял уже свое традиционное кресло. — Супружеская жизнь дает свои плоды? — Скорее почки. До плодов здесь еще далеко. — Александр поставил фужер на столик. — Плоды дает младшее поколение. — Вот как. Кажется, я говорил, что Вы, ходите по очень тонкому льду. — Пьер вздохнул. — Зачем? — Я не могу сказать точно. Это не любовь, но это бешеная страсть. Вот Вы, друг мой, когда-нибудь желали до беспамятства женщину? Пусть она даже не Ваша, да и выпита уже давно другим, но стоило ей посмотреть в Ваши беззащитные перед ее чарами глаза, как Вы тут же готовы бросить все, всех и идти за ней по пятам, как верный пес. — Не хочу Вас огорчать, но на лицо по Вашим мыслям – любовь по всех ее проявлениях. — Пьер провел пальцами по своей бороде и очертив подбородок продолжил.-а на счет вопроса, то естественно. Мне стоит поговорить с Вами о моей страсти.

— Вы покраснели, Пьер! Ей богу, покраснели как рак! – Александр довольный собой сел напротив друга. – Теперь понимаете, о чем были мои мысли. — Вы и Анита?... – прошептал Пьер. — Ах, оставьте малышку в покое, не в ней дело. — А в чем? — Молодость. — Не понимаю вас. — Молодость, красота, юное упругое тело. Такое может дать только нимфетка, – последнее слово лорд проговорил шепотом, заговорчески поглядывая на комнату, где сидела за книгой его будущая супруга. Виталия была прекрасна собой, но совсем не малолетка. Пьер лишь улыбнулся.

В свои сорок лорд хоть и не был молод, но ясный ум стратега редко оставлял шансы его другу на победу в таких играх, как шахматы. Обычно глаза Александра в такие моменты стремительно метались по доске, просчитывая ходы, но сейчас они смотрели словно бы сквозь шахматную доску, куда-то далеко отсюда.

Тонкая дымка ароматного кофе медленно и с вальяжным достоинством поднималась над горячей чашкой, словно бы перенимая черты человека несущего напиток. Лорд Александр, конечно, мог бы приказать слуге отнести кофе. Но есть вещи, которые человек делает сам, дабы подчеркнуть важность жеста и личное расположение. Его будущая супруга, бесспорно, была достойна личного почтения хозяина дома.

Его карие глаза никогда не выражают эмоций, но бесспорно очаровательная улыбка может сказать о многом.

Шелковые постели, интересная книга о любви и ненависти, о подлости и чести, все это завлекло в мир своих грез Виталию. Вообще-то, она вне зависимости от обстановки любила чтение, но в постельных лабиринтах чтение казалось некой лестницей, где взрыв эмоций напоминал новую ступеньку.

— Я спать не могу спокойно после нашей первой встречи, а ты всячески вертишь своим хвостом перед каждым чинным мужчиной. — Если ты так в меня влюбился, то зачем отшил меня своей заумностью? — Извини, что не бекаю, как овца при виде тебя.

Ты постоянно считаешь, что этот мир против тебя, и что я твой враг, но это не так. Мир принимает тебя в свои объятья, а я, как и этот мир, не хочу тебя отталкивать. Второе: ты сама себя создаешь, но нельзя же другим отрезать все пути, чтобы они вносили частичку себя в твою личность.

Яркие огни кружили голову людям, а в особенности молодым женщинам, юным леди, которые только только вырвались из своих коконов, и готовы были к пылким приключениям, которые только могли быть им пророчены самой судьбой. Молодые прелестницы ждали своих сильных кавалеров, и речь шла не только о военных. В категорию потенциальных мужей могли сгодиться и ученые, и графы, и даже Император. Увы, но шансов на более важных персон у прелестниц не было.

— Моя дорогая, ты находишь не тех фаворитов. — Анна Михайловна улыбнулась. — Битье кнутом давно не наша мода. — Розги по спине как наказание?

Ей льстило людское смущение, но еще больше ей нравилось видеть интерес во взгляде сильных личностей.

На душе скреблись коготками кошки, а в мыслях прогрызали норы мыши. Она была готова к любовным испытаниям, но не настолько.

Пар от горячего чая ласково касался ее острого подбородка, и девушка неотрывно смотрела на все, что так активно происходит на улице. Торгаши пытались всем предложить свой небольшой товар, крестьянские детишки бегали с деревянными мечами и саблями, а у высоких часов стояли романтики в ожидании своих половинок, которые судя по всему, уже задерживаются не на один час.

Ему нравились рассуждения это юной леди, и как бы он не хотел признавать, но ее мысли, ее философия всегда была правой. Люди в узком обществе не любили поэтессу, но им приходилось мириться с ее присутствием. Она — почти дочь императору, и он не даст никому ее обижать. Пригретое ли это крыло, или же отцовские инстинкты — знает только император.

Император вздохнул. Его блестящие глаза вновь окинули девушку, и он грустно улыбнулся. Воспоминание о ее недетском смехе, словно молния ударили воспоминания, когда он столкнулся взглядом с рыжеволосой девой. В до боли грустных синих глазах можно было увидеть боль, скорбь, невероятную силу духа. Для Наполеона эта девушка была, как родная дочь. Хотя и взять ее он на свое воспитание не мог, ибо в то время, когда дева была малышкой, его отношения с женой были еще близки, и он нет да нет, но прислушивался к ее мнению.