Алан Брэдли

Ты не знаешь, как это бывает, когда расползаешься по швам.

Упакуйте свои проблемы в старый мешок и улыбайтесь, улыбайтесь, улыбайтесь.

Если ты намекаешь, что моя личная гигиена не соответствует твоим высоким стандартам, пойди и оближи мои галоши.

— Надо же! — сказал он, окидывая взглядом огород, словно принцесса, пробуждающаяся от глубокого сна. — Кажется, нас ждет прекрасный день!

Всё всегда путается перед тем, как встать на свои места.

Я не могла понять, я только знала, что какая-то глубоко спрятанная химическая субстанция внутри одной из нас настоятельно нуждалась в своем давно утраченном дополнении — или противоядии? — внутри другой.

Но слишком скоро мы выросли. Слишком скоро, чтобы принять не только удовольствия мира взрослых, но и его сложности.

По моему опыту, дурацкие шуточки в устах того, кто не настолько глуп, часто являются не более чем маскировкой чего-то намного, намного худшего.

— Я не курю, — выдавила я. — И почему же? — поинтересовалась она. — Слишком молода или слишком мудра? — Я размышляла, не начать ли мне на следующей неделе, — запинаясь, ответила я. — Просто она ещё не наступила.

Не надо дуться. В мире и так довольно обиженных, ни к чему пополнять их число.

Лучшее, что можно сделать, когда слёзы подступают к глазам без особых причин, – это сменить тему.

— Любовь — это не широкая река, которая течёт и течёт себе вечно, и если ты в это веришь, ты дура бестолковая. Её может запрудить плотина, и тогда ничего не останется, кроме тонкой струйки…

Нет ничего более ненавистного лжецу, чем обнаружить, что ему солгал другой лжец.

... нет лучшего способа замаскировать ложь, чем завернуть её в эмоциональный поток правды.

Самые лучшие люди, они такие, да. Они не пристают к тебе, как липучки для мух.

Скажите им, что мы, возможно, не молимся с ними, — заявил отец викарию, — но мы, по крайней мере, не молимся против них.

Когда я в обществе других людей, часть меня чуть-чуть съеживается. Только когда я в одиночестве, я могу в полной мере наслаждаться собственным обществом.

Люди любят говорить — особенно когда разговоры имею отношение к ответам на чужие вопросы, — потому что так они чувствуют себя нужными.

Трудно описать, что я почувствовала в тот момент. Полагаю, смесь глубокого счастья и сокрушительной печали. Я поняла откуда счастье; откуда печаль — нет.

Книги — словно кислород для ныряльщика. Отнимите их, и можно начинать считать пузырьки.

Неожиданное появление Дитера привело меня в некоторое замешательство: это все равно, как если бы бог Тор лично доставлял мебель.

— Ты никогда не устаешь от этой книги? — Конечно, нет. Она так напоминает мою собственную унылую жизнь, что я не могу отличить, когда читаю, а когда нет.

Покажи, что твое сердце — не просто кусок мяса.

Каждый заперт в своем прошлом, не желая делиться ни каплей своего горя даже друг с другом. Может быть, в конце концов, печаль — это личная вещь? Закрытая емкость? Что-то вроде ведра воды, которое можно нести только на плечах одного человека?

Молчание — иногда самое дорогое удовольствие.