Алексей Толстой

Во всем росте цивилизации лежит первоначальная ошибка. Дальнейшее развитие знания должно привести к гибели: человечество поразит само себя.

Тот счастлив, в ком полнота, согласие, радость и жажда жить для того, кто дает эту полноту, согласие, радость.

Идеи, не насыщенные влагой жизни, рассеиваются в пространстве.

История иногда выкидывает неожиданные фокусы.

Пессимизм — вот что притаскивают победители к себе в дом вместе с награбленным. Они начинают слишком жирно есть. Желудок их не справляется с жирами и отравляет кровь отвратительными ядами. Они режут людей на куски, вешаются на подтяжках, кидаются с мостов. У них пропадает любовь к жизни. Оптимизм — вот что остается у побежденных взамен награбленного. Великолепное свойство человеческой воли — верить, что все к лучшему в этом лучшем из миров.

Человеческий ум ограничен. Но всегда для дела разумнее полагаться на него, чем сомневаться.

— Я, знаете ли, не столько думаю, сколько наслаждаюсь плодами цивилизации. <...> Женщины, рестораны, немножко волнения за картами в казино, немножко спорта... — Ух ты, а мне вот нравится ду-у-у-умать, я вот сижу и уважаю мой гениальный мозг. Мне бы хотелось проткнуть им Вселенную...

Нельзя же, в самом деле, в наши дни мечтательно гулять по бульвару, засунув в жилетный карман томик Мюссе. Нынче — все на скорости, все на бензине.

Страшная вещь — человеческая масса, не руководимая большой идеей. Людей нельзя оставлять без вожаков. Их тянет стать на четвереньки.

Сидим на великих просторах и — нищие...

Всё, всё летит мимо глаз, уходит без возврата в туманное забвение. Лишь один живописец искусством своим на белом левкасе доски останавливает безумное уничтожение.

Ум его не был просвещён, в причинах не разбирался: через глаза свои, через уши, через ноздри он пил сладкое и горькое вино жизни, и радовался, и мучился чрезмерно...

<...> на него взглянули чьи-то глаза, — точно два огонька обожгли сердце... Время военное, — иной раз женские глаза — острее клинка.

Кожа женщины то же, что аромат для цветка...

Верь, да оглядывайся...

<...> замахивайся на большее, а по малому — только кулак отшибешь...

Что за Россия, заклятая страна, — когда же ты с места сдвинешься?

— Кто вас воспитывает, скажите, пожалуйста? — Когда папа Карло воспитывает, а когда никто.

Это еще бабушка в решето видела...

Душа ушла в валенки.

Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придёт суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нём великая сила — человеческая красота.

И черт знает какая слава о нас идет, о русских. Обидно и совестно. Подумайте, — талантливый народ, богатейшая страна, а какая видимость? Видимость: наглая писарская рожа. Вместо жизни — бумага и чернила. Вы не можете себе представить, сколько у нас изводится бумаги и чернил. Как начали отписываться при Петре Первом, так до сих пор не можем остановиться. И ведь оказывается, кровавая вещь — чернила, представьте себе.

Влюбиться можно во что-то предполагаемое доступным, и невозможно, например, влюбиться в статую или в облако.

Даша была в том еще возрасте, когда видят и слышат плохо: слух оглушен шумом крови, а глаза повсюду, – будь даже это человеческое лицо, – видят, как в зеркале, только свое изображение. В такое время лишь уродство поражает фантазию, а красивые люди, и обольстительные пейзажи, и скромная красота искусства считаются повседневной свитой королевы в девятнадцать лет.