Девятный спас

Подлинное богатство на Руси — власть.

В ком никакого страха нет, те до взрослых лет не доживают. Бесстрашный ещё в мальчишестве или расшибётся, с дерева упав, или в омуте потонет, или какую другую на себя погибель сыщет.

У нас в России одного богатства для счастья недостаточно. Без власти оно стоит немногого. Сегодня есть, а завтра отберут.

Злосчастна держава, которой владеет государь, одержимый похотью славолюбия.

Человек чести не может дозволять, чтобы сердце брало верх над волей, потому что иначе чем отличается благородие от скотства?

Испокон веку не было на Руси дара драгоценней и редкостней, чем вольная воля.

Может, это и было счастье, о котором сказывают сказки: когда на душе мир, покой и, главное, понимаешь свою нужность на свете.

Жалованье было скудноватое. Если б не шведские фру да фрекены, засох бы я там. — Кто-кто? — Бабы с девками. Они там хороши. — Алёшка подумал и добавил. — Они везде хороши. Не видал я страны, чтобы девки плохи были. Вот мужики — другое дело...

У кого сила, тому мошна во вред. От богатства государеву слуге одна слабость.

Спать девочку укладывали, когда стемнеет. Поднимали с петухами. Из полезного, что после в замужестве пригодится, учили вышивать по шёлку и гадать по сарацинскому пшену.

— Ведьма была она иль нет? <...> — Кто её знает... Сама она Илейке так говорила: «Несчастная баба, которая одинокая, завсегда ведьма».

Молодого и лечить неча, давай ему спать поболе и жрать посытней, всё само заживёт.

Милое дело — ночная дорога. Да со старым другом, да под звёздами, да под хороший разговор.

Ох, верно говорят: жизнь — кому ровно поле, а кому тёмный лес.

Человек — удивительное создание, так устроен, что первейшее из чувств, какое в нем просыпается, едва отступят боль и страх, есть любопытство.

Искусные в глаголе мужи древности поучают, что действенней всего начать речь не со слов, а с поступка, который поразит слушателей и заставит их внимать говорящему с удвоенным тщанием.

Логико-риторическая наука гласит, что, чем важнее речь, тем неспешней и стройнее надобно ее выстраивать. Потому рассказчик нанизывал словеса постепенно, с дальней целью, которая должна была войти слушателю в разум сама по себе, без видимого понуждения.

Просить за сына отцу Викентию напрямую не хотелось. Не из гордости, которая для служителя Божия грех, а чтоб не лишать дарящего радости проявить великодушие. Ибо, ведь если человек дает нечто сам, не будучи молим об услуге, тем самым и даяние его ценней, и душе спасительней.