Джоанн Харрис

Уже почти стемнело; небо приобрело тот светящийся оттенок темно-синего, что предшествует ночному мраку, и горизонт за домом испещряли полосы бледно-лимонного, зеленого и розового.

Мне вдруг стало невыносимо горько за дочь, выдумывающую невидимых друзей, чтобы заполнить пространство вокруг себя. Только мать-эгоистка может вообразить, будто она одна способна заполнить это пространство. Эгоистка и слепая.

Ясно, что мы объявили друг другу войну, хоть вслух это и не было высказано. — Я так рада, что мы нашли общий язык, — говорю я звонко и холодно. — Я тоже.

Они ведь не верят. Им плевать на Бога. Они просто ходят в церковь.

Они так живут. Пытаются защититься от всего. От жизни. От смерти.

И если вы однажды занимались исполнением чужих желаний, этот порыв никогда не оставит вас.

Не всегда легко поддерживать контакт. Интернет при всей его сложности всё ещё продолжает развиваться и не везде работает одинаково хорошо. В самых отдалённых уголках света всё ещё приходится порой ожидать несколько минут — а то и часов, — чтобы возникла жизненно необходимая вам связь.

Птицы — это посланники между мирами живых и мертвых.

Сто сорок знаков — этого более чем достаточно, чтобы твоему миру пришел конец.

То, что кажется абсолютно эфемерным, собрано в Сети и хранится вечно; оно может оказаться даже хорошо спрятанным, и всё же его вполне можно вновь отыскать и извлечь, чем и занимаются те, кто действительно хочет восстановить некие тонкие ломтики прошлого, отдельные страницы из архивов забвения.

Новости в Твиттере разносятся чрезвычайно быстро. И с той же скоростью могут разбиваться сердца.

Интернет представляется мне самым подходящим местом для возникновения историй о привидениях. Светящийся в глубокой ночи экран лэптопа; голоса из иного мира... Я всё сильней восхищаюсь тем, сколь сильно мы теперь зависим от виртуального мира; от тех отношений, которые мы в этом виртуальном мире завязываем; от сообществ, которые мы там создаём; от людей, с которыми мы там контактируем, хотя в реальной жизни, возможно, никогда с ними и не встретимся. Этот мир может стать как дружеским застольем, так и самым одиноким местом на свете. Всё зависит от восприятия.

В Сети никто по-настоящему не умирает.

А мне всегда казалось, что возможность капельку себя побаловать очень важна для любого человека.

Человек сам учится, когда учит других.

Возможно, меня так воспитали, но, когда при мне начинают изливать собственные чувства, я всегда испытываю глубокий дискомфорт.

Я, например, не верю в дьявола. Существует великое множество людей, вполне способных справиться с его функциями.

В душе люди редко меняются, просто многие с возрастом преуспевают в умении менять обличья.

Я не верю, что на самом деле Богу есть дело до того, чем ты питаешься, как ты одет и кого ты любишь. По-моему, если уж Господь создал звезды, то впереди у Него еще немало великих планов и дел.

Никому из родителей, в общем-то, не дано проявить ту объективность в оценке своего ребенка, которой обладает его учитель. Никто из родителей не способен по-настоящему поверить, что его ребенок мог оказаться лжецом, задирой, обманщиком, вором или, что еще хуже, самым заурядным учеником, ни в чём не проявляющим исключительности.

Чувство совершённой несправедливости живет дольше, чем ощущение сломанной конечности... Несправедливость — точно крошечный обломок, навсегда застрявший в душе и не дающий ране зажить.

Впрочем, так и должно быть, подумал я, разве можно назвать себя школьным учителем, если у тебя под ногтями нет мела, в душе — огня, а голова под вечер не гудит от усталости?

... Миры, которые мы строим для себя, — это всего лишь замки на песке, которые неизбежно будут смыты вечерним приливом.

Видите ли, иной раз отношение к кому-то базируется на чистом инстинкте.

Женишься в спешке, — а потом сожалеешь не торопясь.