Джонатан Троппер

В прощении есть свои плюсы, но оно никогда не вернёт того, что вы потеряли.

Кейси задумчиво хлебает суп, явно сомневаясь, говорить или нет. - Знаешь,  — решается она,  — бывают такие люди, которые не ждут, что будет дальше. Они решают, что должно быть дальше, а потом идут и делают всё, чтобы так оно и произошло.

— Ты действительно гордишься мной? — Ты шутишь? Ты — самое главное доказательство того, что я не тратил кислород впустую.

...расплата за прощение бывает и посерьезнее.

Думаю, никто не ест рожок с мороженым на похоронах или на пожаре. Красный Крест не разбрасывает рожки над странами третьего мира. Если ты ешь мороженое, как-то не верится, что дела идут совсем уж дерьмово. Что больше нет никакой надежды.

Некоторое время они смотрят друг на друга. Нет ничего более мучительного и неловкого, чем эти моменты после секса, без которого, возможно, было бы правильнее обойтись. - О чём ты думаешь?  — спрашивает Дениз. - Думаю, что это было лучше всего, что я в состоянии вспомнить, – говорит он. – И я хотел бы это повторить. Она улыбается. - Ну, один раз — это ошибка, второй — уже преступление.

Приехала Руби — идеальная жена его идеального брата Чака, и теперь вьётся вокруг Элейн, как будто на кону — всё семейное наследство. Неблагородная мысль. Руби всегда была очень добра к нему, и не её вина, что доброта для него — всего лишь одна из разновидностей яда.

...годы, проведенные в статусе матери-одиночки, выработали у Дениз устоявшийся комплекс мученицы, и теперь ей кажется, что проблемы у других возникают исключительно для того, чтобы лечь на её плечи ещё более тяжким бременем. — Господи, мам, может, всё-таки перестанешь? — Прости, если беременность моей дочери-подростка меня расстраивает. — Тебе не приходило в голову, что меня она тоже расстраивает? — Конечно. Просто... ну как ты могла? Ты же про всё это знаешь и понимаешь. — Это произошло случайно, разумеется. — У тебя случайно был незащищенный секс? — Тебе станет легче, если я скажу, что меня изнасиловали? — Не смей так говорить. — Я только пытаюсь понять, при каком раскладе ты бы начала сочувствовать мне, а не себе. <...> — Поверь, я очень тебе сочувствую,  — произносит Дениз тоном, от которого у Кейси неизменно возникает желание сжечь всех напалмом.

Самоубийство — это плохо, но полная ерунда в сравнении с утром следующего дня.

Даже в этом состоянии онемения он испытывает резкую боль, будто где-то, где понежнее, ковыряют тупой бритвой.

Жизнь в одиночестве предоставляет кучу времени для размышлений. Не то что ты непременно приходишь к каким-то выводам, поскольку мудрость — это, главным образом, работа ума и самосознания, а не количество времени, которым располагаешь. Зато быстрее додумываешься до бездонных бездн отчаяния.

Она уходит, а он так и сидит, выпотрошенный словно рыба. Кейси всегда была такой, умела полоснуть так быстро, что только после её ухода рана проливалась кровью.

Она вдыхает его знакомый запах, который про себя называет «Одеколон неудачника»...

Подойти к незнакомой женщине значит раскрыть свои намерения ещё прежде, чем что-то будет произнесено, и эта недвусмысленность всегда его парализовала.

— Ты хочешь умереть?  — спрашивает Рубен, не подначивая, просто желая понять. — Не то чтобы хочу. — А что тогда? Он не хочет отвечать, но слышит, как слова произносятся сами собой. — Я просто не уверен, что хочу жить.

Он подумывал прыгнуть с моста или перерезать вены, но ни то, ни другое не казалось достаточно надежным, оба способа были чреваты болезненной неудачей, а с этим у него и так полный порядок, спасибо, не надо. Даже имей он пистолет, он бы себя ему не доверил.

Он всегда был немного застенчив, когда дело касалось знакомства с женщинами. Алкоголь помогает, но в книжных не имеют обыкновения наливать.

Сильвер стоит в отделе книг «Помоги себе сам»... <...> «Плоский живот за тридцать дней», «Как питаться, чтобы похудеть», «Учись уважать себя»  — миллиардная индустрия, выстроенная на абсурдной идее, что человека можно исправить.

В какой-то момент одиночество становится скорее привычкой, чем состоянием. Приходит время, когда уже не смотришь на телефон, недоумевая, почему и позвонить некому, уже не стрижёшься, не качаешься, не думаешь, что завтра — первый день оставшейся тебе жизни. Потому что завтра — это сегодня, сегодня — это вчера, а вчера тебя отметелило до полусмерти и поставило на колени. Единственный способ не двинуться умом — прекратить надеяться на что-то лучшее. Но в глубине души он ещё не готов сдаться, всё ещё верит, что где-то там есть она, женщина, которая разглядит мужчину за этим расшатанным, распадающимся остовом, женщина, которая точно знает, что нужно делать с таким безнадёжным любовником-камикадзе.

Короче, сегодня дурная карта легла в этом доме всем до единого. Покоя не жди.

А у хорошего секса много составляющих, и техника — далеко не главная.

Линда качает головой, глядя на маму: — Ты ведь сама не веришь половине того, что говоришь. Разве не так? — Не знаю.  — Мама откидывается на стульчике.  — Говорю-то я очень убедительно.

— Хорри, всё давно быльём поросло. Ты был не в себе. Он кивает, выдувает дым в черноту ночи, смотрит, как колечки растворяются в янтарном свете уличного фонаря. — Я и сейчас не в себе,  — говорит он.

Наш Филипп — просто кладезь цитат из фильмов и песен. Жаль, что, расчищая для них место у себя в голове, голове, он заодно выкинул оттуда логику и здравый смысл. Зато цитатами сыплет по поводу и без повода, словно восточный мудрец.

За шестьдесят секунд нашего знакомства мне удалось рассмешить эту девушку уже дважды — а я, начитавшись «Плейбоя», твердо знал, что красавицы хотят как раз таких мужчин, которые умеют их рассмешить. Ну, разумеется, эти мужчины должны смешить их после того, как обеспечат своим красавицам многократный оргазм твердым и ненасытным членом длиной не меньше двадцати двух сантиметров, причем на борту частного самолета.