Франц Кафка

Людям, которые над тобой издеваются ты веришь, а тем, кто к тебе по-хорошему верить не хочешь?

Ибо на сострадание здесь рассчитывать не приходится, ибо все, что он знал об Америке, оказалось правдой — лишь счастливцы — зато уж в полной мере — наслаждались здесь своим счастьем в окружении беззаботных улыбок себе подобных.

Тут ведь выгоды, каких нигде больше не сыщешь <...> а это, сам понимаешь сулит кое-какие удовольствия

Мы трубим два часа, а потом нас сменяют мужчины, переодетые чертями. Половина трубит, половина барабанит. Очень красиво, да и вообще тут все оформлено шикарно.

...приукрашивать вообще не в обычаях американцев...

Ведь первые дни европейца в Америке — все равно, что второе рождение, и хотя обживешься здесь куда скорей — так что слишком пугаться тоже не стоит. Надо все-таки иметь в виду, что первые впечатления всегда обманчивы...

Конечно, если дальше учиться, гимназию окончить, потом университет <...> и в итоге можно получить законченное образование, которое еще на что-то годится и дает человеку хотя бы решимость зарабатывать деньги. <...> Но для Америки это ничтожно мало

Теперь надо и впрямь следить за каждым словом. А если, что у кого сгоряча с языка сорвалось, то и получай, вот и весь разговор...

У представителей власти тоже заведено спрашивать о том, что и так очевидно.

...их сын в чужой стране перед этими важными лицами смело отстаивает добро, и пусть пока не довел дело по победы, но готов биться до последнего.

Безнадежная затея — пытаться рассказом о прошлой несправедливости отвести от себя угрозу несправедливости новой.

Невозможно оправдаться, когда тебе не хотят верить.

Но суд людской не переубедишь – с присущей ему тупостью он вынесет мне свой неумолимый приговор.

Но суд людской не переубедишь — с присущей ему тупостью он вынесет мне свой неумолимый приговор.

Мне нужно больше душевного тепла, чем я заслуживаю.

И сразу везде потухло электричество – для кого оно сейчас могло светить? – и только наверху, в щелке деревянной галереи, мелькала полоска света, и тут К. показалось, словно с ним порвали всякую связь, и хотя он теперь свободнее, чем прежде, и может тут, в запретном для него месте, ждать сколько ему угодно, да и завоевал он себе эту свободу, как никто не сумел бы завоевать, и теперь его не могли тронуть или прогнать, но в то же время он с такой же силой ощущал, что не могло быть ничего бессмысленнее, ничего отчаяннее, чем эта свобода, это ожидание, эта неуязвимость.

Я не нытик, но в самом деле, если ты совершенно одинок, то уже большое счастье, когда кто-нибудь наконец тебя слушает.

Я ведь целиком из страха состою, и он, возможно, лучшее, что во мне есть. А поскольку он самое лучшее во мне, то, возможно, его-то единственно ты и любишь. Ведь что уж во мне такого особенного можно любить. А его — можно.

Некий человек лежит на смертном одре и с независимостью, какую ему даёт близость смерти, говорит: «Всю свою жизнь я боролся с желанием покончить с нею». В другой истории ученик высмеивает учителя, у которого только и разговоров, что о смерти: «Ты постоянно толкуешь о смерти, а сам не умираешь». — «И всё-таки я умру. Я как раз произношу свою последнюю песнь. У одного эта песнь длиннее, у другого короче. Но разница всегда лишь в несколько слов».

Человек, терзаемый своими демонами, совершенно бессознательно мстит ближнему.

Главное — что у меня в кармане была твоя телеграмма: ходить с ней — это совершенно особое чувство.

Если не удается сойтись поближе, люди расходятся подальше.

Даже ночной мотылёк, бедное насекомое, ищет при наступлении дня тихий уголок, расплывается там, больше всего желая исчезнуть и страдая оттого, что это недостижимо.

Мне кажется, у Тебя есть талант воспитателя; человеку Твоего склада Твоё воспитание наверняка пошло бы на пользу.

Жениться, создать семью, принять всех рождающихся детей, сохранить их в этом неустойчивом мире и даже повести вперёд – это, по моему убеждению, самое большое благо, которое дано человеку. То, что, казалось бы, многим это удаётся легко, не может служить возражением, ибо, во–первых, на самом деле удаётся не многим, во–вторых – эти немногие большей частью не «добиваются», а просто это «случается» с ними; правда, оно не то «самое большое» благо, но всё же нечто очень важное и очень почётное (в особенности потому, что здесь нельзя полностью отделить «добиваются» от «случается»).