Франц Кафка

Я неспособен переносить тревоги и, вероятно, для того и создан, чтобы погибнуть от тревог. Когда я достаточно ослабею — а этого не придется долго ждать, — наверное, достаточно будет малейшей тревоги, чтобы выбить меня из колеи.

Всё несчастье моей жизни происходит от писем или от возможности их писать.

Каждое слово вначале озирается во все стороны и только после этого позволяет мне написать себя на бумаге.

У меня нет интереса к литературе, литература — это я сам, это моя плоть и кровь, и быть другим я не могу.

Мученики не недооценивают тела, они стараются возвысить его на кресте. В этом они едины со своими противниками.

Различие взглядов, какие могут быть, скажем, на яблоко: взгляд малыша, которому надо вытянуть шею, чтобы только увидеть яблоко на доске стола, и взгляд хозяина дома, который берет яблоко и без труда подает его сотрапезнику.

То, что мы называем злом, является всего лишь неизбежностью в нашем бесконечном развитии.

Животное отнимает плетку у хозяина и стегает себя, чтобы стать хозяином.

Моя тюремная камера — моя крепость.

В борьбе мира с тобой встань секундантом на сторону мира.

Религии уходят как люди. Религии теряются как люди.

Обычное — уже само по себе чудо! Я только записываю его. Возможно, что я немного подсвечиваю вещи, как осветитель на полузатемненной сцене. Но это неверно! В действительности сцена совсем не затемнена. Она полна дневного света. Потому люди зажмуривают глаза и видят так мало.

... дело часто решает какой-нибудь пустяк, чье-то настроение, и точно так же какой-нибудь пустяк, какое-то слово может все привести снова в порядок.

...он играл своими мечтами, а мечты играли им...

Что у меня общего с евреями? У меня едва ли есть что-нибудь общее с самим собой.

Презрение полиции куда лучше её внимательности.

— Очень мило, — произнесла наконец Клара, но Карл понимал: мир ещё не изобрел формулу вежливости, чтобы благодарить за такую безобразную игру.

Конечно, упрёки никому на пользу не идут, особенно если нельзя человеку растолковать, за что его упрекают и в чём винят.

Вы не откровенны со мной, вы никогда не говорили со мной откровенно. Поэтому вы не вправе жаловаться, что вас неправильно понимают, как вы сами, по крайней мере, считаете.

Я только тогда пугаюсь опасности, когда считаю нужным.

Даже просто сидеть и ждать – страшное напряжение.

Вина сама притягивает к себе правосудие.

Странно, – сказала фройляйн Бюрстнер, – странно, что мне приходится запрещать вам именно то, что вы сами должны были бы запретить себе.

Пусть я и опоздал, но ведь я уже тут.

Грегор подумал, что отсутствие непосредственного общения с людьми при однообразной жизни внутри семьи помутило, видимо, за эти два месяца его разум, ибо иначе он никак не мог объяснить себе появившейся у него вдруг потребности оказаться в пустой комнате.