Франсин Риверс

Наша задача не в том, чтобы изменить образ жизни этих людей. И не в том, чтобы сражаться против языческого идола так, как Трет пытается вбить в их головы веру во Христа. Наш труд в том, чтобы всей жизнью радовать Бога. Вот и все. Все свои усилия нам надо направлять на то, чтобы научиться думать так, как думает Бог, смотреть на себя и других Его глазами, ходить так, как ходил Он. Это труд всей нашей жизни.

— Но она же спасла тебе жизнь! Или ты забыла, как Кай едва не убил тебя? И после этого ты отправляешь ее на смерть? — Она рабыня, Марк. И когда она меня защищала, она лишь делала то, что должна была делать. Мне что, благодарить ее за это? Да ее жизнь и гроша ломанного не стоит. Марк почувствовал, как в нем нарастает такое отчаяние, что он едва мог дышать. — Ее жизнь — для меня все! Я люблю ее! — закричал он.

— Все в Божьих руках, Атрет. Он все усмотрит. — Ты умрешь. — «Вот, Он убивает меня; но я буду надеяться», — сказала она. И улыбнулась Атрету. — Что ни делается, все — к исполнению Его воли и для Его славы. Мне не страшно.

— Ты совершила глупость, Хадасса. Тебе нужно было сделать все для того, чтобы спасти себе жизнь. — Точно также поступил сам Атрет и бесчисленное множество других людей до него. — Ради того, что я никогда не смогу потерять, я расстаюсь с тем, что все равно не смогу сохранить.

По щекам девушки текли слезы, но ее глаза сияли. — И в этот момент, Атрет, со мной произошло самое поразительное, самое удивительное. В тот самый момент, когда я провозглашала Иисуса Христом, страх покинул меня. Его тяжесть спала, как будто, его никогда и не было. — Разве ты никогда раньше не говорила об Иисусе? — Говорила, но это было среди верующих людей, среди тех, кто любит меня. Там я не подвергала себя никакой опасности, говорила от всей души. Но в тот момент, перед Юлией, перед другими, я полностью подчинилась Божьей воле. Он есть Бог, и нет другого. И не сказать им истину я уже не могла. — И теперь ты умрешь за это, — мрачно произнес Атрет. — Если в нас нет того, ради чего стоит умереть, Атрет, то в нас нет и того, ради чего стоит жить...

Хадасса прикоснулась к нему, отвлекая его от мучительных размышлений. — Не надо ненавидеть Юлию за то, что она натворила, Атрет. Она заблудилась на своих путях.

— Веспасиан — бог, — сказала Юлия. — Его назови богом! Хадасса стояла и молчала. — Ну, что я тебе говорил? — спокойно сказал Вителлий Юлии. — Она сейчас скажет. Я заставлю ее сказать это, — Юлия подошла к Хадассе и ударила ее. — Говори. Говори, или ты умрешь! — Верю в то, что Иисус есть Христос, Сын Бога Живого! — Христианка! — прошептал кто-то.

... Марк неправильно истолковал ее порыв. — Если мы предадимся любви прямо сейчас, я никогда об этом не пожалею, — сказал он, сжимая Хадассу в обьятиях, — но об этом пожалеешь ты. Чистота до брака. Разве не об этом гласит один из законов твоего Бога? Религия никогда меня не интересовала. Не интересует и сейчас. Но она важна для тебя, и ради этого я готов ждать. Для меня важно то, что я люблю тебя. И я не хочу, чтобы в наших отношениях было что-то такое, о чем бы мы пожалели.

— Нет, Хадасса. Мы боремся не с плотью и кровью, а с силами тьмы. — Я не могу бороться с сатаной, Иоанн. Моя вера для этого недостаточно сильна. — А тебе и не нужно с ним бороться. Противостой злу и будь сильна в Господе, Хадасса, и в силе Божьей власти. Он дал тебе оружие для сражения. Истина, Его праведность, Благая весть миру. Вера является твоим щитом, Слово является твоим мечом. Постоянно молись в Духе Господа. И оставайся верной Господу, чтобы Он мог идти впереди тебя.

... Но страх не от Господа, Хадасса.

Грустно улыбнувшись, он прикоснулся другой своей рукой к ее щеке. — Если бы не Юлия, я дал бы тебе свободу. Хадасса нежно сжала его руку. — Я свободна, мой господин, — прошептала она. — И ты тоже можешь стать свободным. — Она медленно встала и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

... Он грустно улыбнулся и похлопал ее по руке. — И вовсе не мне, и не Иакову, а Марии Магдалине Иисус дал возможность увидеть Себя после воскресения. От слез Хадасса какое-то мгновение ничего не видела. — Как мне обрести такую же силу, как у тебя? Иоанн нежно улыбнулся ей. — В тебе есть столько сил, сколько Бог дал тебе, и этих сил хватит для того, чтобы в тебе исполнилась Его воля. Ты только верь в Него.

— Можно мне идти, мой господин? — тихо сказала она, уже как служанка. — Да, — спокойно ответил он, провожая ее глазами. Когда она уже открыла дверь, он окликнул ее. — Хадасса, — сказал Марк, чувствуя, как любовь разрывает его изнутри. Единственный способ овладеть ею, на его взгляд, состоял в том, чтобы пошатнуть в ней эту упрямую веру. Но не пошатнет ли он при этом и ее саму? — А что этот твой Бог вообще сделал для тебя? Девушка довольно долго стояла в дверях к нему спиной и молчала. — Все, — наконец тихо ответила она и ушла, так же тихо закрыв за собой дверь.

Бог наносит раны, которые может исцелить.

— Бог говорил с Илией тихим шепотом, Марк. Это был спокойный и тихий голос. Это было веяние тихого ветра... Марк вдруг почувствовал какой-то странный трепет внутри. Как бы пытаясь от него избавиться, он криво усмехнулся. — Ветра? — Да, — тихо сказала она.

— Разве твой Бог против любви? — Бог есть любовь, — тихо сказала Хадасса.

Хадасса взглянула на работавших вокруг нее матросов и вспомнила слова отца: «Таким же, как они были, был и Петр. И Иаков, и Иоанн. «Сыны Громовы», как называл их Господь. Иногда они проявляли свой языческий характер, а нередко и излишнюю гордость». Бог избрал именно этих людей, и Хадасса видела в этом надежду для себя. Иисус не избирал тех, кого избирал этот мир. Он избрал обыкновенных людей, со всеми их слабостями, и сделала их великими силой живущего в них Святого Духа.

— Мне нужно идти, мой господин. Пожалуйста... — Куда идти? — К себе. — Я пойду с тобой. Она посмотрела на него, вцепившись рукой в свою тунику. — У меня нет никакого выбора? Марк знал, что она скажет, если он предоставит ей выбор. Выступая против всех человеческих инстинктов, ее проклятый Бог требует от своих последователей чистоты. — А если я скажу, что нет? — Я прошу тебя не насиловать меня. — Насиловать тебя? — это слово так и резануло его. — Ты принадлежишь моей семье. Разве это насилие, если от чего-то, что принадлежит мне, я беру то, что хочу? И, по-моему, я оказываю тебе уважение, даже когда... Тут он осекся, прислушиваясь к себе. Впервые в жизни Марк испытал невыразимое чувство стыда. Он уставился на нее, потому что на какое-то мгновение увидел себя так, как, должно быть, она видит его, и содрогнулся. Он назвал ее чем-то. Чем-то! Неужели он именно так и думал о ней? Как о вещи, которой может пользоваться, не заботясь о ее чувствах?

— Я рабыня. — Можешь мне об этом не напоминать. Я знаю кто ты и что ты. Она закрыла глаза. Нет, он не знает. На самом деле он совершенно ничего о ней не знает. Ничего самого важного.

... Она быстро пришла в себя и покорно опустила голову. — Прошу простить меня, мой господин. Его ладонь горела от пощечины, но это было ничто по сравнению с тем, как горела его совесть.

Неужели Рим так боится истины, что готов ее уничтожить?

Неужели вы убеждены в том, что если чего-то не хотите, то имеете полное право уничтожать это?

Бедствие тоже может стать благословением, если оно приводит человека к Богу.

В том, что Калаба считала всего лишь символом, Хадасса видела жизнь.

— Она слишком упрямая. — А вы с отцом были бы счастливее, если бы ваша дочь была безвольной? Не думаю. До сегодняшнего дня у Юлии не было никакой свободы. Как же она может ею распоряжаться, если ее никогда у нее не было? — Чрезмерная свобода может затмить совесть.