Франсин Риверс

Как может быть свободным развращенный ум, если они стали рабами их собственных страстей?

— Не суди их так строго, Децим. Здесь нет ни твоей, ни моей, ни их вины. В этом виноват тот мир, в котором они живут. — А кто делает этот мир, Феба? Они сами хотят полностью распоряжаться своей жизнью. Они хотят избавиться от старых норм. Для них хорошо все, что им приятно. Они готовы уничтожить всякого, кто встанет у них на пути. Они требуют разорвать цепи нравственности и не понимают, что только нравственные ограничения и делают человека цивилизованным существом.

— ... Все боги действуют по своей прихоти. Чем же твой отличается от остальных? — Бог не похож на тех идолов, которых люди сами себе создают и которых наделяют своими качествами. Бог не думает и не действует так, как люди.

Умирают и мудрецы, и глупцы, Атрет. Разница лишь в том, что у мудрецов смерть достойнее.

Фебе даже было приятно, что она не ответила сразу. Немедленный ответ сулит быстро забытое обещание.

— Ты так сомневаешься в собственной дочери? — Я люблю ее больше собственной жизни, но при этом не закрываю глаза на ее недостатки.

Я не верю, что главная цель в жизни — быть счастливым. Она в том, чтобы служить. Чтобы быть полезным.

... Без его разрешения я ничего в доме не могу сделать, а меня уже тошнит от этого. Как бы я хотела, чтобы моим отцом был Друз. Октавия может делать все, что ей нравится. — Иногда такая свобода говорит не о любви родителей, а об ее отсутствии.

Мы все служим кому-нибудь или чему-нибудь, мой господин.

— Да благословит тебя Бог за твою милость, — сказала она и поцеловала руку воина. Он отдернул руку. — Ты меня уже благодарила один раз. Помнишь? Я дал тебе зерна, а ты... — он усмехнулся. — Я все время смотрю, как ты молишься. Миля за милей, месяц за месяцем. Что толку-то тебе от этого? Ее глаза наполнились слезами. — Что толку? — спросил он, на этот раз уже сердито, очевидно, желая услышать от нее ответ. — Еще не знаю.

Если ты самая большая собака, это еще не значит, что ты самая умная или лучшая.

Хадасса присела на склон холма. Она сидела уединенно, ни с кем не общаясь. Склонив голову, она сжала в ладонях выданные ей зерна. Чувства переполняли ее. «Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих», — сокрушенно прошептала она и заплакала.

Поцеловав дочь в голову, он сказал: — Оставайся твердой в Господе, Хадасса. Оставайся твердой в вере и дай Господу вести твои сражения. Не старайся сражаться в одиночестве.

Врагом для нас является ненависть, Хадасса. Но не люди.

— Отец говорил, что не в Божьей воле, чтобы кто-нибудь страдал. — Тогда почему мы страдаем? — Мы расплачиваемся за последствия того, что мы сами сделали, и за грех, который правит этим миром. Иисус простил разбойника. но не снял его с креста.

Замолчи, Хадасса. Кому ты служишь, споря с отцом? Мамин укор, несмотря на то что сказан он был мягким тоном, возымел действие. Мать и раньше много раз повторяла, что если человек не служит Господу, он неизбежно служит злу.

Хадасса до сих пор помнила тот трепет, который она испытала при виде храма. «О отец, он так прекрасен». — Да, — торжественно сказа он. — Жаль только, очень часто то, что выглядит красиво, не живет вечно.

Есть грехи, которые нельзя скрыть, но и говорить о них невозможно.

Слова могут быть острее обоюдоострого меча. Они ранят глубоко и оставляют истекать кровью.

Боль может сидеть очень глубоко внутри, но её никакими слезами не вымоешь оттуда, как, к примеру, дождь смывает грязь с крыши.

Сегодняшнее поколение рассматривает детей как финансовое бремя и излишнюю ответственность, которой лучше избежать...

Эмоции — страшная сила, но они переменчивы, как ветер...

Легко поверить во всякую чушь, если основа твоего счастья — деньги и материальные блага...

Женщина может быть ветром в парусах мужчины или штормом, который загонит его в гибельные воды. Она может быть для него якорем в бушующем море, а может выбросить корабль прямо на скалы...

Для мужчин всё — в белом и чёрном цвете, а оттенков серого они не различают...