Фридрих Вильгельм Ницше

Я чувствую в себе склонность быть обворованным, обобранным. Но стоило только мне замечать, что всё шло к тому, чтобы обманывать меня, как я впадал в эгоизм.

Когда хотите подняться вверх, полагайтесь на собственные ноги.

Конечно, дабы практиковать таким образом чтение как искусство, необходимо прежде всего одно свойство, от которого на сегодняшний день вполне основательно отвыкли — и оттого сочинения мои еще не скоро станут «разборчивыми», — необходимо быть почти коровой и уж во всяком случае не «современным человеком»: необходимо пережевывание жвачки…

Мне, пожалуй, никогда не доводилось читать что-либо, чему бы я в такой степени говорил про себя «нет» — фразе за фразой, выводу за выводом, — как этой книге: но без малейшей досады и нетерпения.

Неправильное понимание сна. В эпохи грубой, первоначальной культуры человек полагал, что во сне он узнаёт другой, реальный мир; здесь лежит начало всей метафизики. Без сна человек не имел бы никакого повода для деления мира на две половины. Деление на душу и тело также связано с самым древним пониманием сна, равно как и допущение воображаемого душевного тела, т. е. происхождение всей веры в духов и, вероятно, также веры в богов. «Мёртвый продолжает жить, ибо он является во сне живому» — так умозаключали некогда, много тысячелетий подряд.

[Астрология] полагает, что звездное небо вращается вокруг судьбы человека; моральный же человек предполагает, что всё, что дорого его сердцу, должно быть также существом и сердцем вещей.

Признаком высшей культуры является более высокая оценка маленьких, незаметных истин, найденных строгими методами, чем благодетельных и ослепительных заблуждений, обязанных своим происхождением метафизическим и художественным эпохам и людям.

Кто живёт борьбою с врагом, тот заинтересован в том, чтобы враг сохранил жизнь.

Кто хочет стать водителем людей, должен в течение доброго промежутка времени слыть среди них их опаснейшим врагом.

Мы часто противоречим какому-нибудь мнению, хотя нам, собственно, лишь несимпатичен тон, каким оно излагается.

Часто в общении с людьми необходимо из благожелательности симулировать, будто нам неясны мотивы их действий.

Необходимость отвергнуть дар только потому, что он был предложен ненадлежащим образом, озлобляет против дарителя.

Часто достаточно дать человеку, которому ты нанес ущерб, повод сострить на наш счёт, чтобы удовлетворить его и даже расположить в нашу пользу.

Фамильярность превосходящего нас человека озлобляет, так как мы не можем расплатиться с ним той же монетой.

С чересчур громким голосом в глотке почти невозможно иметь тонкие мысли.

Можно говорить человеку что угодно дурное про него, но в способе, как это говоришь, надо уметь снова ободрить его тщеславие.

Прежде весь мир был сумасшедший.

Если женщина имеет мужские добродетели, то от неё нужно бежать; если же она не имеет мужских добродетелей, то бежит сама. Wenn das Weib maennliche Tugenden hat, so ist es zum Davonlaufen; und wenn es kein maennlichen Tugenden hat, so läuft es selbst davon.

Довольство предохраняет даже от простуды. Разве когда-нибудь простудилась женщина, умевшая хорошо одеться? — Предполагаю случай, что она была едва одета. Zufriedenheit schuetzt selbst vor Erkaeltung. Hat ja sich ein Weib, das sich gut bekleidet wusste, erkaeltet? Ich setze den Fall, das es kaum bekleidet war.

Совершенная женщина занимается литературой так же, как совершает маленький грех: для опыта, мимоходом, оглядываясь, замечает ли это кто-нибудь и чтобы это кто-нибудь заметил. Das vollkommene Weib begeht Literatur, wie es eine kleine Suende begeht, zum Versuch, im Vorübergehn, sich umblickend, ob es jemand bemerkt und dass es jemand bemerkt

Ничто не бесит людей так, как нескрываемая демонстрация того, что ты обращаешься с собой со строгостью, до которой они сами в отношении себя не доросли.

Беглая прогулка по сумасшедшему дому способна показать, что вера ровным счётом ничего не доказывает.

... мы стали старше — сон улетел.

Трудно жить с людьми, ибо так трудно хранить молчание. Особенно для болтливого.

Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто? Не ды­шит ли на нас пустое пространство? Не ста­ло ли холоднее? Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли средь бела дня зажигать фонарь? Разве мы не слышим еще шума могильщиков, погребающих Бога? Разве не доносится до нас запах божественного тления? — и Боги истлевают! Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как уте­шимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами — кто смоет с нас эту кровь?