Леонард Коэн

Мы не безумцы. Мы — люди. Мы хотим любви, и кому-то нужно простить нас за то, каким путём мы идём к этой любви, потому что путей наших не счесть, и они во тьме, а мы горячи и жестоки на этом пути.

Я страшусь того мига когда уста твои меня назовут охотником.

Ты шевельнёшься – я слышу шелест сложенных крыльев падающих крыльев. Я онемел ибо ты пала подле меня ибо ресницы твои – позвоночники хрупких зверюшек.

— Птица может пропеть три ноты одновременно! — Я бы хотела уметь так разговаривать. Чтобы говорить сразу дюжину вещей. Если б можно было сказать всё, что нужно, одним словом. Терпеть не могу всё, что может случиться между началом предложения и концом.

Что-то во мне хочет начаться.

Он хотел, чтобы она ушла первой, а она — чтобы первым ушёл он. Он надеялся, что его спина хорошо смотрелась.

Последнее утешение того, кто страдает бессонницей, — это ощущение превосходства в дремлющем мире.

Никогда не принимай решения в тот момент, когда тебе хочется поссать.

Я могу дать вам только один совет: не начинайте учить греческий.

Не бойся выглядеть усталым.

Не могу понять, почему моя рука — это не ветвь сирени.

Не так уж и важно, как все работает.

Я не хочу создавать что-то для того, чтобы мне платили. Я хочу, чтобы мне платили за то, что я что-то создаю.

Реальность — это один из вариантов происходящего, который я никак не могу игнорировать.

Никогда не приобретай себе то, с чем тебе будет жалко расстаться.

Если бы я знал, откуда приходят хорошие песни, я бы старался бывать там гораздо чаще.

Возможно, я урод. Но я делаю музыку.

Дети показывают свои шрамы, как медали. Для влюбленных шрам — это секрет, который скоро будет раскрыт. Шрам — это то, что бывает, когда слово становится плотию. Это так легко: показать рану — величественный шрам, полученный в бою. И так тяжело показать прыщ.

Эта война будет вечной: война между теми, кто говорит, что война идет, и теми, кто говорит, что никакой войны нет.

Не надо противиться чуду.

С семи до одиннадцати — это большой кусок жизни, полный притупления и забытья. В этом возрасте мы постепенно теряем дар общения с животными, а птицы перестают садиться на наши подоконники, чтобы поболтать. Постепенно наши глаза привыкают к тому, что видят, и начинают оберегать нас от чуда.

В любом выдающемся творчестве всегда содержится разрушительный элемент — и именно он доставляет нам истинное удовольствие. Разрушение неприемлемо только в том случае, когда дело касается политической или социальной жизни. В том, что мы зовем искусством, разрушительность — это одна из самых желанных характеристик.

Утрата — это мать творчества.

Всё, что я говорю вам сейчас, — это оправдание за то, что я сказал кому-то другому.