Луций Анней Сенека

Всякий человек столь же хрупок, как все прочие: никто не уверен в своем завтрашнем дне.

Будем наслаждаться своим уделом, не прибегая к сравнениям, – никогда не будет счастлив тот, кого мучит вид большего счастья… Когда тебе придет в голову, сколько людей идет впереди тебя, подумай, сколько их следует сзади.

Есть люди, которые живут без всякой цели, проходят в мире, точно былинка в реке: они не идут, их несет.

Ничто так не обманчиво, как жизнь; поистине, ее не принял бы никто, если бы не получил против воли.

Нигде в мире мы не найдем чужой нам страны; отовсюду одинаково можно поднять глаза к небу.

Ничто так не нравится, как погибшее; тоска по отнятому делает нас несправедливыми к оставшемуся.

Только не имея некоторых вещей, мы узнаем, что многие из них нам и не нужны.

Даже бессловесным и тупым скотам, как бы ни были они неуклюжи во всем прочем, хватает ловкости и вниманья, чтобы жить. Даже те из них, что для других бесполезны, для своей цели ничего не упустят.

Великое дело – играть всегда одну роль. Но никто, кроме мудреца, этого не делает; все прочие многолики. Порой о человеке, с которым виделись вчера, по праву можно спросить: «Кто это?»

Деньги никого не сделали богатыми, – наоборот, каждого они делают еще жаднее до денег.

Тебе кажется высоким то, от чего ты далеко, а взойди наверх – и оно окажется низким. Пусть я буду лжецом, если тебе и тогда не захочется взойти выше: то, что ты считал вершиной, – только ступенька.

Мы защищаем наши пороки, так как любим их, и предпочитаем извинять их, а не изгонять. «Не хотим» – вот причина; «не можем» – только предлог.

С тех пор как они в чести, ничему больше нет заслуженной чести: делаясь поочередно то продавцами, то товаром, мы спрашиваем не «какова вещь?», а «какова цена?»

«Жизнь ему в тягость». – Не спорю, а кому она не в тягость? Люди и любят, и ненавидят свою жизнь.

Речь – убранство души.

Всем кажется лучшим то, от чего отказались.

То, что было философией, становится филологией.

Целым овладевают по частям.

Дела за нами не гонятся – люди сами держатся за них и считают занятость признаком счастья.

Привыкшая к слепому страху душа неспособна заботиться о собственном спасенье: она не избегает, а убегает, а опасности легче ударить нас сзади.

Многое, что ночью представляется ужасным, день делает смехотворным.

По-твоему, счастливее тот, кого убивают в день [гладиаторских] игр на закате, а не в полдень? Или, ты думаешь, кто-нибудь так по-глупому жаден к жизни, что предпочтет быть зарезанным в раздевалке, а не на арене? Не с таким уж большим разрывом обгоняем мы друг друга; смерть никого не минует, убийца спешит вслед за убитым.

Разве что-нибудь было не «совсем недавно»? Совсем недавно я был мальчиком и сидел у философа Сотиона, совсем недавно начал вести дела в суде, совсем недавно потерял к этому охоту, а там и силы. Безмерна скоротечность времени, и ясней всего это видно, когда оглядываешься назад. Взгляд, прикованный к настоящему, время обманывает, ускользая при своей быстроте легко и плавно. (…) Минувшее пребывает в одном месте, равно обозримое, единое и недвижное, и все падает в его глубину.

Что ты веселишься, если тебя хвалят люди, которых сам ты не можешь похвалить?

Никто не остается в старости тем же, чем был в юности, завтра никто не будет тем, кем был вчера. Наши тела уносятся наподобие рек. (…) Я сам изменяюсь, пока рассуждаю об изменении всех вещей. Об этом и говорит Гераклит: «Мы входим, и не входим дважды в один и тот же поток». Имя потока остается, а вода уже утекла.