Цитаты на тему «бренность»

Непостоянство - Нашего мира удел. Не потому ли Грустью исполнены песни Бренного рода людского?

<...> в молодые годы я склонялся к мысли, что спасения следует искать в творческой реализации. Может быть, я не формулировал это именно таким образом, но что-то такое я думал. В «Воспоминаниях о звездной пыли» у меня есть термин Ozymandias Melancholia, «меланхолия Озимандии». Собственно, я придумал этот диагноз для описания такого рода состояний, когда ты вдруг понимаешь, что твои произведения тебя не спасут и в конечном счете потеряют всякую значимость. Ведь в конце концов исчезнет весь мир и ничего не останется ни от Шекспира, ни от Бетховена. То, что переживает Рената, отражает мои собственные переживания. Я тоже спрашивал себя: «Ну и какой тогда в этом смысл?»

Веселись! Невесёлые сходят с ума. Светит вечными звёздами вечная тьма. Как привыкнуть к тому, что из мыслящей плоти, Кирпичи изготовят и сложат дома?

Много людей на свете было, и есть, и будет. Мир в своих переменах беспечным всегда пребудет. Все в этом мире бренно — каждому свое время: Время придет и всех нас сбросит с себя, как бремя. Сейчас, живущие в мире, умерших мы вспоминаем, О нас же вспомнят другие, когда мы поумираем. Родившийся умирает, умрет и станет золою, Из мира, словно в ворота, все мы уходим толпою. Сегодня гордишься величьем, сегодня ты сильный, славный. А завтра печальный, сирый, обиженный и бесправный. О человек, ты станешь глиной и легкой пылью, Изгложут плоть твою черви, рожденные мерзкой гнилью. Так помин же, человече, кто ты среди жизни бренной, - Ты можешь сравниться только с пустой, безымянной пеной. Одно поддержать нас может: когда мы сменим обличье, На небесах найдем мы и счастье свое, и величье.

Жизнь и Смерть. Смерть и Жизнь. Под вашей кожей солнечный свет. За вашими глазами — кладбище. Ночь.

Люди гоняются за преходящим, словно собаки за автомобилями. Наверно, хочется облаять недоступность…

Соломон Гранди, в Понедельник рождён, во Вторник крещён, в Среду обвенчан, в Четверг покалечен, в Пятницу болен, в Субботу помер, в Воскресенье отпели, так и жизнь пролетела, считай, за неделю.

Как сберечь — нет ли средства, нет ли, нет ли, есть ли в мире неизвестный узел, лента, шнур, крючок, ключ, цепь, замок, засов, чтоб удержать красоту, сберечь её, красоту, красоту, чтоб не уходила бы от нас? О, нельзя ль глубокий, страшный строй морщин этих строгим взглядом отогнать прочь? Вот взять и убрать мановением — этих скорбных, тихих, горьких вестников, что день красы погас? Нет, нельзя никак, о, нет, никак, и недолго вам хвалиться красотой, Сколько б ни измыслили прикрас. И подъемлет уже мудрость скорбный вой: Так начните же.

Оттого и томит меня шорох травы, Что трава пожелтеет и роза увянет, Что твое драгоценное тело, увы, Полевыми цветами и глиною станет.

Я люблю безнадёжный покой, В октябре — хризантемы в цвету, Огоньки за туманной рекой, Догоревшей зари нищету… Тишину безымянных могил, Все банальности «Песен без слов», То, что Анненский жадно любил, То, чего не терпел Гумилёв.

За бессмыслицу! За неудачи! За потерю всего дорого! И за то, что могло быть иначе, И за то — что не надо другого!

Куда ни кинешь взор — все, все на свете бренно. Ты нынче ставишь дом? Мне жаль твоих трудов. Поля раскинутся на месте городов, Где будут пастухи пасти стада смиренно. Ах, самый пышный цвет завянет непременно. Шум жизни сменится молчанием гробов. И мрамор и металл сметет поток годов. Счастливых ждет беда... Все так обыкновенно! Пройдут, что сон пустой, победа, торжество: Ведь слабый человек не может ничего Слепой игре времен сам противопоставить. Мир — это пыль и прах, мир — пепел на ветру. Все бренно на земле. Я знаю, что умру. Но как же к вечности примкнуть себя заставить?!

<...> река, хоть и текла так медленно, все же была в движении, и от этого возникало грустное чувство быстротечности жизни. Все проходит, и если оставляет после себя след, то какой? Китти казалось, что все они, все люди на земле, подобны каплям воды в этой реке, что безымянный поток всех влечет к морю. Когда все так преходяще и ничтожно, стоит ли людям, раздувая мелочи до размеров важных событий, так терзать себя и других?

Был блеск и богатство — могущество трона... Всемирная слава, хвала и почёт... И было кольцо у царя Соломона: На нём была надпись: «Всё это пройдёт!»

В тени мертвеца живые вдруг теряют уверенность, что сами не умрут никогда.

Ужасно, кричал он, ужасно, ужасно! А, впрочем, солнце пекло. Впрочем, все проходит.

Всё умирает на земле и в море, Но человек суровей осужден: Он должен знать о смертном приговоре, Подписанном, когда он был рождён. Но, сознавая жизни быстротечность, Он так живёт — наперекор всему, — Как будто жить рассчитывает вечность, И этот мир принадлежит ему.

…мир конечен так же, как смертен человек…

Деревьев жизнь пройдёт, леса поникнут, Туман прольётся тихою слезою, И пашня примет пахаря в объятья, И лебедь через много лет умрёт.

Ведь всякий срок — увы, всего лишь срок. И он пройдёт. Сотрётся след вселенной, Где мы с тобой сумели, между строк, Прочесть усмешку вечности. Мгновенной. Сотрётся след... Но, не горюй, поэт! Ты тоже усмехнулся — ей в ответ.

«Ты конечен», — говорит вам время голосом скуки, — «и что ты ни делаешь, с моей точки зрения, тщетно». Это, конечно, не прозвучит музыкой для вашего слуха; однако, ощущение тщетности, ограниченной значимости ваших даже самых высоких, самых пылких действий лучше, чем иллюзия их плодотворности и сопутствующее этому самомнение.

Бренность мира наконец-то становится очевидной. Давние проблемы остаются нерешенными, растворяются в ночи. Были — и нет их. Выключен свет, пусто. Оглянись вокруг. «Вечность» занимает много времени. Но мальчик знал всему цену: «вечность» — безвременна.

В этой жизни всё взаимно, относительно, а главное – временно.

Даже звезды рано или поздно гаснут, а уж они – куда более совершенные конструкции, чем люди…

Мысли о бренности сущего, о смерти бога, одиночестве, цели, свободе – эти мысли, всю жизнь продержанные под замком, теперь рвут свои путы и стучатся в двери и окна сознания.