Уолт Уитмен

Пешком, с легким сердцем, выхожу на большую дорогу, Я здоров и свободен, весь мир передо мною, Эта длинная бурая тропа ведет меня, куда я хочу.

Кто, что такое чудеса? Я сам не знаю ничего, кроме чудес.

И тот, кто идёт без любви хоть минуту, на похороны свои он идёт, завёрнутый в собственный саван.

Все ближе время, и все угрюмее сумрак, Ужас того, что мне неизвестно, мрачит меня. Я еще поброжу, Я еще поезжу по этой стране, но не знаю, где и как долго, Может быть, скоро, средь бела дня или ночью, когда я пою, мой голос внезапно умолкнет. О, книга! О, песни! или это и весь наш итог? Или мы лишь приходим к началу себя? — но и этого довольно, душа; Душа, мы поистине были на свете — и этого довольно.

Камерадо, это—не книга. Кто прикасается к ней, дотрагивается до человека (Что сейчас—ночь? мы вместе и никого вокруг?), Это — я, и ты держишь в объятьях меня, а я обнимаю тебя, Я выпрыгиваю со страниц прямо в твои объятья—смерть призывает меня. О, как усыпляют меня твои пальцы, Дыханье твое освежает, подобно росе, твой пульс усмиряет тимпаны моих ушей, Я чувствую, что исчезаю, от головы до кончиков пальцев, О, как прекрасно, довольно! Довольно, о дело, построенное на экспромте и тайне, Довольно, о зыбкое настоящее, довольно, о прошлое, с подведенным итогом. Мой друг, кто бы ты ни был, прими от меня поцелуй, Я дарю его только тебе, не забывай меня, Я ощущаю себя человеком, который решил отдохнуть после целого дня трудов, Я выбираю сейчас из множества преображений одно, из множества аватар Одну — восхождение в горние выси, другие преображения, конечно же, еще впереди. Незнакомый мир, реальнее, чем я его мыслил, вполне ощутимый, мечет в меня пробуждающие лучи. До свиданья! Запомни мои слова, я могу возвратиться, Я люблю тебя, я расстаюсь с вещным миром, Я словно разъят на части, торжествующий, мертвый.

Трубач! Я сам, верно, тот инструмент, на котором играешь ты песни, Ты плавишь мне сердце и мозг, их движешь, влечешь и меняешь. Внезапно твой смутный напев навеял грусть на меня, Ты погасил ласкающий светоч — надежду. Я вижу рабство и гнет, произвол и насилье повсюду, Безмерный чувствую стыд, ибо народ мой унижен — и этим унижен я сам, Моими стали страданья — обиды всего человечества, — и жажда мщенья, и скрытая ненависть, Меня гнетет пораженье — все кончено! Враг торжествует. (Но исполином встает над руинами Правда, неколебимая до конца! Решимость и воля — стоять до конца!)

Мне кажется, все на свету и на воздухе должны быть довольны, Пусть тот, кто еще не в гробу и не в яме, знает, что он имеет достаточно.

Мы — немногие равные, живущие в различных странах и в различных временах, Мы, сокрытые на всех континентах, во всех кастах, признающие все религии, благотворители, сострадатели, гармоничная часть людей, Мы проходим молчаливо сквозь споры и утверждения, но не отвергаем ни спорящих, ни то, что они утверждают, Мы слышим крик и ругань, мы в самой гуще раздоров, зависти, взаимных обвинений каждой из сторон, Они смыкаются вокруг нас, не слушая наших объяснений, они окружают нас, мой товарищ, И все же мы идем, неудержимые, свободные, идем по всей земле, и будем идти, пока сможем оставлять наш неизгладимый след на времени и в различных эпохах, Пока не насытим собой время и эпохи, чтобы мужчины и женщины будущих стран и времен стали ощущать себя любимыми и любящими, как мы сейчас.

Так я иду! (Открыты двери времени! Двери лазарета открыты!) Разбитую голову бинтую (не срывай, обезумев, повязки!), Осматриваю шею кавалериста, пробитую пулей навылет; Вместо дыханья — хрип, глаза уже остекленели, но борется жизнь упорно. (Явись, желанная смерть! Внемли, о прекрасная смерть! Сжалься, приди скорей.) С обрубка ампутированной руки Я снимаю корпию, счищаю сгустки, смываю гной и кровь; Солдат откинул в сторону голову на подушке, Лицо его бледно, глаза закрыты (он боится взглянуть на кровавый обрубок, Он еще не видел его). Перевязываю глубокую рану в боку, Еще день, другой — и конец, видите, как тело обмякло, ослабло, А лицо стало иссиня-желтым. Бинтую пробитое плечо, простреленную ногу, Очищаю гнилую, ползучую, гангренозную рану, Помощник мой рядом стоит, держа поднос и ведерко. Но я не теряюсь, не отступаю, Бедро и колено раздроблены, раненье в брюшину. Все раны я перевязываю спокойно (а в груди моей полыхает пожар).

Народ, захвативший власть, не отомстил никому и дворянских голов не рубил: Он презирал жестокость королей. Но из его милосердия выросла лютая гибель, и дрожащие монархи приходят опять, С ними их обычная свита: сборщик податей, поп, палач, Тюремщик, вельможа, законник, солдат и шпион. Но сзади всех, смотри, какой-то призрак крадется, Неясный, как ночь, весь с головою укутан в бесконечную пунцовую ткань, Не видно ни глаз, ни лица; Только палец изогнутый, словно головка змеи, Из багряных одежд появился и указует куда-то. А в свежих могилах лежат окровавленные юноши, И веревка виселицы туго натянута, и носятся пули князей, и победившие гады смеются, Но все это приносит плоды, и эти плоды благодатны. Эти трупы юношей, Эти мученики, повисшие в петле, эти сердца, пронзенные серым свинцом, Холодны они и недвижны, но они где-то живут, и их невозможно убить. Они живут, о короли, в других, таких же юных, Они в уцелевших собратьях живут, готовых снова восстать против вас, Они были очищены смертью, умудрены, возвеличены ею. В каждой могиле борца есть семя свободы, из этого семени вырастет новый посев, Далеко разнесут его ветры, его вскормят дожди и снега. Кого бы ни убили тираны, его душа никуда не исчезает, Но невидимо парит над землею, шепчет, предупреждает, советует. Свобода! пусть другие не верят в тебя, но я верю в тебя до конца!

Открыла быстро конверт, О, то не он писал, но подписано его имя! Кто-то чужой писал за нашего сына... о несчастная мать! В глазах у нее потемнело, прочла лишь отрывки фраз: «Ранен пулей в грудь.., кавалерийская стычка... отправлен в госпиталь... Сейчас ему плохо, но скоро будет лучше". Ах, теперь я только и вижу Во всем изобильном Огайо с его городами и фермами Одну эту мать со смертельно бледным лицом, Опершуюся о косяк двери. «Не горюй, милая мама (взрослая дочь говорит, рыдая, А сестры-подростки жмутся молча в испуге), Ведь ты прочитала, что Питу скоро станет лучше". Увы, бедный мальчик, ему не станет лучше (он уже не нуждается в этом, прямодушный и смелый), Он умер в то время, как здесь стоят они перед домом, - Единственный сын их умер. Но матери нужно, чтоб стало лучше: Она, исхудалая, в черном платье, Днем не касаясь еды, а ночью в слезах просыпаясь, Во мраке томится без сна с одним лишь страстным желаньем Уйти незаметно и тихо из жизни, исчезнуть и скрыться, Чтобы вместе быть с любимым убитым сыном.

Я выберу свой путь, Пусть другие провозглашают законы, мне нет никакого дела до законов, Пусть другие прославляют возвышенных людей и поддерживают спокойствие, я поддерживаю только волнение и борьбу, Я не восхваляю возвышенного человека, я противопоставляю ему просто стоящего. (Кто вы и в чем постыдная тайна вашей жизни? Неужели вы будете всю жизнь уклоняться? надрываться и трепаться всю жизнь? Кто вы, сыплющие наизусть вызубренными датами и цитатами, именами и страницами,— Вы, слова не умеющие сказать в простоте?) Пусть другие отделывают свои образцы, я никогда не отделываю свои образцы, Я творю их по неистощимым законам, как сама Природа, всегда наново и набело. Я ничего не вменяю в обязанность, То, что другие вменяют в обязанность, я называю влеченьями жизни (Неужели я стану сердцу вменять в обязанность биться?). Пусть другие избавляются от вопросов, я не избавлюсь ни от чего, я ставлю новые неразрешимые вопросы. Кто эти существа, которых я вижу и осязаю, и в чем их цель? В чем цель этих похожих на меня, так притягивающих к себе своим участием или безразличием? Я призываю всех не доверять тому, что говорят обо мне друзья, но прислушаться к моим врагам, ибо так поступал и я, Я наказываю на вечные времена отвергать истолковывающих меня, ибо я и сам не умею истолковывать себя, Я наказываю не строить на мне ни теорий, ни школ, Я наказываю предоставить свободу каждому, как я предоставлял каждому свободу. За мною — просека лет! О, я вижу: жизнь вовсе не коротка, она велика и неизмерима, Отныне я буду ступать по земле сдержанно и целомудренно, терпеливый сеятель, встающий на рассвете, Каждый час — это семя веков и веков. Я должен упорно следовать этим урокам воздуха, воды и земли, Я сознаю, что времени терять мне нельзя.

Священно тело мужское и женское тело; Чье б ни было — тело священно; И тело раба. И тело сошедшего на берег забитого иммигранта. Любой нужен здесь или там, как и тот, кто в достатке живет, как и вы; И каждому в шествии место дано. (Ведь все это — шествие, Вселенная—шествие с размеренным стройным движеньем.) Иль сами вы сведущи так, что зовете раба иль забитого иммигранта невеждой? Иль мните, что вы имеете право здраво судить, а он иль она не имеет? Иль думаете, что материя из текучей рассеянности отвердела, и почва лежит, вода течет, зелень растет Только для вас, а не для него и не для нее?

Волосы, грудь, бедра, изгибы ног, небрежно повисшие руки — ее и мои — растворились; Отлив, порожденный приливом, прилив, порожденный отливом,— любовная плоть в томленье, в сладостной боли; Безграничный, прозрачный фонтан любви знойной, огромной, дрожь исступленья, безответный яростный сок; Новобрачная ночь любви переходит надежно и нежно в рассвет распростертый, Перелившись в желанный, покорный день, Потерявшись в объятьях сладостной плоти дневной. Это зародыш — от женщины после родится дитя, человек родится; Это купель рожденья — слиянье большого и малого, и снова исток. Не стыдитесь, женщины,— преимущество ваше включает других и начало других; Вы ворота тела, и вы ворота души. В женщине качества все, она их смягчает, Она на месте своем и движется в равновесии полном; В ней все скрыто, как должно,— она и деятельна и спокойна; Ей — зачинать дочерей, и ей — зачинать сыновей.

Я понял, что быть с теми, кто нравится мне,— довольство, Что вечером посидеть и с другими людьми — довольство, Что быть окруженным прекрасной, пытливой, смеющейся, дышащей плотью — довольство, Побыть средь других, коснуться кого-нибудь, обвить рукой слегка его иль ее шею на миг — иль этого мало? Мне большего наслажденья не надо — я плаваю в нем, как в море. Есть что-то в общенье с людьми, в их виде, в касанье, в запахе их, что радует душу,— Многое радует душу, но это — особенно сильно.

Это хочу я прославить, хотя бы я стоял меж людей одиноко, Голосом зычным моим и воспеваю фаллос, Я пою песню зачатий, Я пою, что нужны нам великолепные дети и в них великолепные люди, Я пою возбуждение мышц и слияние тел, Я пою песню тех, кто спит в одной постели (о, неодолимая страсть! О, взаимное притяжение тел! Для каждого тела свое манящее, влекущее тело! И для вашего тела — свое, оно доставляет вам счастье больше всего остального!) <...> Лицо, руки, ноги — все с головы до пят — и чувства, что он пробуждает, Загадочный бред, сумасшествие страсти, о, отдаться тебе до конца! (Крепко прижмись и слушай, что я шепчу тебе, Я люблю тебя, о, я весь твой, Только бы нам ускользнуть ото всех, убежать беззаконными, вольными, Два ястреба в небе, две рыбы в волнах не так беззаконны, как мы.) Дикая буря, сквозь меня проходящая, и страсть, которая содрогает меня, Клятва, что мы слиты навеки, я и женщина, которая любит меня и которую я люблю больше жизни моей. (О, я охотно отдал бы все за тебя, И если нужно, пускай пропаду! Только бы ты и я! И что нам до того, что делают и думают другие! Что нам до всего остального, только бы нам насладиться друг другом и замучить друг друга совсем, до конца, если иначе нельзя.)

Мучения — это всего лишь одна из моих одежд, У раненого я не пытаю о ране, я сам становлюсь тогда раненым, Мои синяки багровеют, пока я стою и смотрю, опираясь на легкую трость.

К чему мне твоя быстрая иноходь, ведь я быстрее тебя, Даже когда я сижу или стою, я обгоняю тебя.

Я думаю, я мог бы жить с животными, они так спокойны и замкнуты в себе, Я стою и смотрю на них долго-долго. Они не скорбят, не жалуются на свой злополучный удел, Они не плачут бессонными ночами о своих грехах, Они не изводят меня, обсуждая свой долг перед богом, Разочарованных нет между ними, нет одержимых бессмысленной страстью к стяжанию, Никто ни перед кем не преклоняет коленей, не чтит подобных себе, тех, что жили за тысячу лет; И нет между ними почтенных, и нет на целой земле горемык.

Я верю, что из этих комьев земли выйдут и любовники и светила. И что святая святых есть тело мужское и женское, Что цвет и вершина всей жизни — то чувство, какое они питают друг к другу, Что они должны излить это чувство на всех, покуда оно не станет всесветным, Покуда мы все до единого не станем в такой же мере дороги и милы друг для друга.

Воздух не духи, его не изготовили химики, он без запаха, Я глотал бы его вечно, я влюблен в него, Я пойду на лесистый берег, сброшу одежды и стану голым, Я схожу с ума от желания, чтобы воздух прикасался ко мне. <...> Радость — оттого, что я один, или оттого, что я в уличной сутолоке, или оттого, что я брожу по холмам и полям, Ощущение здоровья, трели в полуденный час, та песня, что поется во мне, когда, встав поутру, я встречаю солнце. <...> Ты уже не будешь брать все явления мира из вторых или третьих рук, Ты перестанешь смотреть глазами давно умерших пли питаться книжными призраками, И моими глазами ты не станешь смотреть, ты не возьмешь у меня ничего, Ты выслушаешь и тех и других и профильтруешь все через себя.

Жалобы и рабья покорность — в одной упаковке с аптечным порошком для больных, условности — для дальней родни, Я ношу мою шляпу, как вздумаю, и в комнате и на улице. <...> Я таков, каков я есть, и не жалуюсь; Если об этом не знает никто во вселенной, я доволен, Если знают все до одного, я доволен. Та вселенная, которая знает об этом, для меня она больше всех, и эта вселенная — Я, И добьюсь ли я победы сегодня, или через десять тысяч, или через десять миллионов лет, Я спокойно приму ее сегодня, и так же спокойно я могу подождать.

Послушай, я или ты, А также мужчины, женщины, государства, все, что знаем мы или не знаем, Все, что считаем прочным, прекрасно построенным и ценным,— Всего лишь образы. Знак мимолетный, Сущность настроения художника или долгого исследования ученого, Тяжкий труд воина, мученика, героя— Созданы образами. В каждой человеческой жизни (Частицы собираются, выстраиваются, все мысли, и чувства, и все деяния—до единого) Целое, а также большое или малое, суммируется, складывается В эти образы. <...> И этот мир, И эти вселенные, вселенные человечества, Смысл и цель, вечная, неизменная жизнь нашей жизни— Образы, одни образы. <...> И для тебя, моя душа, Радости, непрерывные празднества, восторги, Твои сильно выросшие желания, ожидания встречи, Товарищи твои — образы. Твое неизменное тело — Тело, скрытое там, в глубине твоего тела, Только искусство передает смысл формы, я и сам в действительности Лишь отражение и образ.

О Капитан! мой Капитан! сквозь бурю мы прошли, Изведан каждый ураган, и клад мы обрели, И гавань ждёт, бурлит народ, колокола трезвонят, И все глядят на твой фрегат, отчаянный и грозный! Но сердце! сердце! сердце! Кровавою струей Забрызгана та палуба, Где пал ты неживой. О Капитан! мой Капитан! ликуют берега, Вставай! все флаги для тебя, — тебе трубят рога, Тебе цветы, тебе венки — к тебе народ толпится, К тебе, к тебе обращены восторженные лица. Отец! ты на руку мою Склонися головой! Нет, это сон, что ты лежишь Холодный, неживой! Мой Капитан ни слова, уста его застыли, Моей руки не чувствует, безмолвен и бессилен, До гавани довёл он свой боевой фрегат, Провез он через бурю свой драгоценный клад. Звените, смейтесь, берега, Но горестной стопой Я прохожу по палубе, Где пал он неживой.

Смотри — беспредельное море, И, развернув все паруса, корабль отплывает, Вьётся вымпел, корабль устремился вперёд уверенно так, Впереди корабля бегут ревнивые волны, Блеском пены живой они окружают корабль.