Алфи Соломонс (Alfie Solomons)

— Так, а как быстро ты понял, что я не сдох? — Ты написал мне письмо, Алфи.

Хорошая смерть — это собственная награда.

— Ты все еще в деле, Томми. У тебя нет Маргита, чтобы свалить. — Нет. И мне не интересно стрелять в чаек. — Стрелять в министров куда лучше?

Он смешанной религии, поэтому абсолютный безбожник. Он был усыновлен самим сатаной, но тот вернул его из-за страха, что он зашибет его по неловкости.

Я хочу, чтобы он признал, что тот, кто сражается мечом, от него же, черт возьми, и умирает!

Если ты спустишь этот курок, верно, ты спустишь его по какой-то чертовски уважительной причине. Как честный человек, а не как какой-то чертов гражданский, который не понимает злого пути нашего мира, приятель.

— В Лондоне болтают, будто ты ходишь по ночным улицам Бирмингема голым, разбрасываешь деньги и говоришь с мертвецами. А еще, что ты обнаглел настолько, что считаешь возможным вызывать евреев в домик сельской местности, где ты живешь, и указывать им какие цены ставить. — Ну ты же пришел. — А может, я просто проходил мимо?

Твоя домработница сказала, что ты страдаешь от такого количества старых ран прежней активной жизни, что твоя голова похожа на разбитую вазу, на которую села задницей лошадь.

— Острые козырьки неуправляемые. — Совершенно неуправляемые — пришли по каналу и распространились как триппер.

— Я тут расписал все затраты, связанные с устранением дорогого друга. Так, обычно устранение обходится в пятьсот фунтов, но вам придется добавить еще сотню, поскольку Томми Шелби, как и я, принадлежит угнетенным. Также нужно накинуть еще сотню, потому что его брат дикий зверь и он придет за мной. И, кроме того, придется добавить еще сто фунтов, потому что вы, друг мой, сраный макаронник. И вы тоже. Кроме того, нам предстоит довольно грязное дело, как я уже обмолвился. Мне понадобится еще пятьсот фунтов, потому как я уже сказал, Томми Шелби мой очень-очень близкий друг. Сумма здесь, черным по белому, прошу. — Мистер Соломонс, я буду с вами откровенен, я не прошу вас убивать кого-либо, у меня есть верные люди. Вы проведете моих парней и поставите возле ринга, как секундантов. — Чтобы быть моими секундантами им, прежде всего, нужно быть евреями. И для этого им нужно сменить свою врожденную итальянскую заносчивость на еврейский дух абсолютной уверенности. Мой добрый друг Томас Шелби заметит разницу. — Сейчас на нашей старой родине Италии евреи, ваши соплеменники, вынуждены выдавать себя за итальянцев. — Вам придется добавить еще сотню за свое скотство. — Вы привезете моих людей в Бирмингем? — Еще одно условие. Вашим парням надо сделать обрезание, а то Острые козырьки проверят.

— Скрыв имя, которое, наверняка, тебе известно, ты подтвердил, что пошел на сделку с этими людьми. Это ты рассказал им про туннель, ты рассказал им про сделку с Советами. И второе, тот, о ком ты умолчал — мой враг, иначе ты бы не покрывал его. <...> Ты перешел черту, Алфи. Мой сын у них в заложниках! — И какую же черту я, по-твоему, пересек? Сколько отцов, сколько сыновей ты порезал, убил, порешил как скот! Виновных и невинных! Ты отправил их прямо в ад! А теперь ты стоишь здесь и осуждаешь меня? Стоишь здесь и говоришь, что я пересек какую-то черту! Если хочешь выстрелить в меня, найди для этого какую-то достойную причину. — Хорошо сказано, Алфи, очень хорошо. — Томми, я не знал, что они заберут твоего мальчика... — Да, я это понял.

Интеллект штука хорошая, но часто включается тогда, когда уже поздно.

— Ты знал, что они собирались взять Эден? — Знаю ли я про Эден? Да. — Ты знал, что они собираются это сделать еще до того, как они это сделали? Потому что это определяет главного, так? Того, кто знает обо всем еще до того, как что-то произойдет. — Я знаю, что я знаю, знаешь ли. Если ты не знаешь, значит ты, мать твою, не знаешь, не так ли?