Андрей

Души детей чисты, невинны и полны могучей любви к тем, кто в них нуждается.

У смерти нет никакого смысла, это лишь проклятый конец жизни для всех, кто умер, и для тех, кто остался в живых!

Когда я нес его на руках, он даже не думал ни плакать, ни кричать. Он спросил меня: «Ты меня спасаешь?» Я не успел ответить, его забрали. Я стоял с пачкой денег в руках и плакал. Мне было страшно. Страшно, потому что я ни грамма не жалел о том, что сделал. Спасая свою жизнь, я отдал чужую. Только вот сейчас мне еще страшнее. Потому что я понял, что я не один такой...

Не должно никогда так светом нам гнушаться: Мы видим, каково со светом расставаться. Хоть в жизни много нам случается тужить, Однако хочется подолее пожить.

— Я ещё к Хану зайду. Давно у него не был. — Как он там, кстати, поживает? — спросил Антон. — Нашёл себя? — Да, — сказал Андрей, — и ещё много другого.

— Ты кого-нибудь из наших видел? — Гришу часто вижу, — сказал Андрей. — Он сейчас, как они выражаются, поднялся, то есть денег много. Ещё Серёгу видел недавно. Очень сильно изменился. Не пьет, не курит. Утризм принял. — Это еще что? — Это религия такая, очень красивая. Они верят, что нас тянет вперёд паровоз типа «У-3» — они его ещё «тройкой» называют, — а едем мы все в светлое утро. Те, кто верит в «У-3», проедут над последним мостом, а остальные — нет.

— Что это такое — бизнес, догадываешься? — Догадываюсь примерно, — сказал Андрей, чокаясь. — По звучанию. «Бить», «пизда» и «без нас».

И этот час он гадал, какие новые устремления приведут дочь Глеба Воробьева к порогу его квартиры. Вчера она назло просилась замуж, и он ничуть не удивится, обнаружив в коридоре сумки с её вещами, зубную щетку в ванной и банный халат на крючке. И нарочито радостное «ура, теперь мы будем жить вместе!» тоже не пошатнёт его нервную систему. Но Аля не станет повторяться – это не её путь, значит, в её голове сейчас роятся иные идеи… Возможно, ещё более оригинальные. Спасайся кто может…

Их встречи можно было пересчитать по пальцам – раз, два, три, четыре, пять. Они всегда виделись мельком и никогда не разговаривали друг с другом наедине, вдали от суеты. Она ему запомнилась светленькой девочкой, несущейся мимо с булкой в руках. Ей было пятнадцать, шестнадцать, семнадцать? Где та черта, тот год, когда обыкновенные девчонки вдруг становятся красивыми девушками? Кто бы знал…

– Влюблённый взгляд женщины может не заметить только мужчина, в которого она влюблена, – усмехнулась Марго, – а другая женщина его заметит сразу. – Не другая, а ревнивая, – поправил Андрей.

— Жениться не нужно. Не нужно, потому что скучно. — Так-то оно так, да одиночество. Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой... Хотя в сущности... конечно, решительно все равно!

Пересудов людских ты боишься... Что они тебе! Люди — как собаки: кто где не так пошевелился — они в шум. Полаяли и перестали — и опять ждут, кто бы себя чем выдал.

Как же, как же. Референдум. Народ скажет да — значит, да. Скажет нет — значит, народ плохо подумал. Пусть народ подумает еще раз.